Ведьма, что звала его Кот

Глава 4

Я проснулась от стука в дверь.

Резкого, настойчивого, который означал только одно: Томас забыл ключи. Или не забыл, но решил, что стучать веселее.

– Виви! Открой, замерзаю!

Я застонала, открыла глаза и поняла, что лежу на полу пекарни, укрытая своим же пальто (когда я успела его снять?) и прижимаюсь к теплому черному боку кота.

Солнце било в окно. Часы на стене показывали половину восьмого.

– Черт, – пробормотала я, вскакивая.

Кот недовольно мяукнул, первый раз за все эти дни, и потянулся.

Я добежала до двери, распахнула ее.

Томас стоял на пороге с двумя бумажными стаканами кофе и пакетом круассанов из кофейни через улицу (конкурентов, но они делали хороший флэт-уайт, признавала я неохотно).

– Доброе утро, соня, – ухмыльнулся он. – Ты спала в пекарне?

– Заснула случайно, – буркнула я, принимая кофе. – Что ты делаешь здесь так рано?

– Сегодня суббота, Виви. Осенний рынок. Ты забыла?

Я замерла с чашкой у губ.

– О нет.

– О да, – он прошел внутрь, поставил пакет на прилавок. – Ты обещала поехать со мной. Мне нужны тыквы для проекта, а тебе – яблоки и всякая твоя магия для пирогов.

Магия.

Слово прозвучало так невинно, так обыденно, что я поперхнулась кофе.

– Ты в порядке? – Томас похлопал меня по спине.

– Да, да, – я закашлялась. – Просто не туда попало.

Он посмотрел на меня оценивающе.

– Виви, ты странно выглядишь. Бледная. Не спишь нормально?

– Сплю, – солгала я. – Просто... много работы.

– Поэтому мы едем на рынок, – твердо сказал он. – Свежий воздух, люди, яблоки размером с голову. Одевайся, уезжаем через двадцать минут.

Спорить с Томасом, когда он решил что-то для моего же блага, было бесполезно. Я кивнула, допила кофе и побежала наверх переодеваться.

Фермерский рынок на самой окраине Голдфолла раскинулся под открытым небом, как пестрый ковер, сотканный из осенних красок и запахов. Здесь время действительно текло иначе: не спеша, вязко, будто сидр в старом дубовом бочонке. Солнце висело низко, золотя края палаток, а воздух дрожал от гомона, смеха и далекого мычания коров, которых кто-то привел показать детям.

Ряды начинались сразу за покосившейся аркой из плетеных ветвей и сразу утопали в изобилии. Тыквы громоздились горками. Крошечные, как кулачки, оранжевые шарики обычно использовались для декора. Средние, пузатые, с шершавой кожурой, были идеальными для того самого тыквенного крем-супа, который бабушка варила в чугунке, добавляя ложку меда, щепотку корицы и приговаривала что-то шепотом. Суп был густой, бархатистый, пахнущий дымом и домом. Также, можно было встретить настоящих гигантов, под два метра в обхвате, на которых фермеры гордо вырезали свои инициалы.

Корзины яблок переливались всеми оттенками заката: зеленые гренни-смит, будто покрытые инеем; красные джонаголды, блестящие, как лак; желтые голден, пахнущие медом еще на дереве. Рядом – ящики с грушами бартлетт, мягкими, с каплями сока на кожице; айва, жесткая, ароматная, с пушистой шкуркой; орехи в мешковинах – грецкие, фундук, миндаль, – и все это подстилалось соломой, что хрустела под ногами, как первый лед.

Пахло так, что кружилась голова: сырой землей, только что выкопанной морковью, прелыми листьями, дымком от жаровен, где жарили каштаны. Из огромных чанов поднимался пар свежевыжатого сидра – терпкий, с корицей и гвоздикой, а его аромат цеплялся за одежду, как обещание уюта. Где-то играла скрипка, старый фермер в клетчатой рубашке выводил мелодию про «желтые листья», и дети бегали между рядами, срывая пробники меда на деревянных ложечках.

Люди двигались неторопливо: бабушки в шерстяных платках щупали тыквы, постукивая по ним костяшками пальцев; молодые пары выбирали яблоки, смеясь, когда одно выскальзывало и катилось под ноги; фермеры, загорелые, с мозолистыми руками, переговаривались через прилавки, будто старые друзья.

Я шла между рядами, и каждый шаг снимал с плеч по кусочку напряжения. Теплый шарф грел шею, в кармане куртки лежали перчатки, а в голове – список ингредиентов. Томас умчался куда-то вглубь, бормоча про «тыквы с идеальной симметрией для макета», и я осталась одна, вдыхая этот октябрьский коктейль.

Остановилась у палатки мистера Торна, его фургончик с потрепанным тентом стоял здесь каждую субботу последние лет двадцать. На прилавке – пирамиды яблок, каждое отполировано до блеска, и табличка мелом: «Антоновка – королева штруделей». Сам мистер Торн, в клетчатой фланели и с седой бородой, в которой застряли опилки, узнал меня издалека.

– Айви Файрстоун! – прогудел он, вытирая руки о фартук. – А я уж думал, ты теперь только по заказам работаешь.

– Пекарня не прокормит, если не баловать себя настоящим, – улыбнулась я. – Два ящика антоновки. Для штруделя и... ну, просто так.

Он подал мне одно яблоко – крупное, с алой щечкой и зеленым бочком. Я откусила: хруст, как будто ломается лед, сок брызнул на подбородок, кислинка ударила в язык, а за ней – сладость, как воспоминание о лете.

Мистер Торн подмигнул:

– Эти яблоки не для всех, они растут у меня за сараем, на старом пне. Говорят, бабка твоя саженцы с другой страны везла, и сама их высаживала.

Айви замерла.

– Откуда вы...

– Оттуда, – он постучал по коре. – Дерево помнит.

– Беру, – вытерла я губы рукавом. – И корзину груш, если они такие же.

Мистер Торн засмеялся, и смех его был похож на звук старого колокольчика.

Пока он укладывал яблоки в деревянные ящики, выстланные газетами, я прошлась дальше. У соседней палатки нашла связки корицы, настоящей, цейлонской, в палочках, пахнущих так, что хотелось закрыть глаза. Рядом – мед в стеклянных банках: светлый акациевый, почти прозрачный; темный гречишный, густой, как смола; и лесной, с хвойной нотой, от которого веяло еловыми иглами и дымком костра. Я взяла все три.

Уже расплачивалась, когда краем глаза заметила что-то черное, мелькнувшее между палатками.