Ведьма, что звала его Кот

Глава 13

Воскресенье – последний день перед встречей с Советом – я провела дома, и это решение далось мне не просто: каждый удар сердца отдавался в висках, как напоминание о завтрашнем дне, а воздух в пекарне казался спертым от невысказанных страхов. Я не открыла пекарню, повесила на дверь табличку «Закрыто по семейным обстоятельствам», написанную дрожащей рукой на старом куске картона, который нашла в ящике с рецептами бабушки. Несколько покупателей постучали – миссис Эллиот заглянула в окно с обеспокоенным лицом, Лиззи помахала рукой, но, увидев темноту внутри, ушла, и я почувствовала укол вины: прости, что не могу сегодня подарить тебе тепло в чашке кофе. Я не хотела рисковать – не хотела случайно выдать себя эмоцией, вложенной в тесто, которая могла бы вспыхнуть, как искра в сухой траве, или слишком ярким пламенем в печи, которое могло привлечь внимание тех, кто уже следил. Вместо этого я просто... жила, пытаясь ухватиться за каждый миг спокойствия, как за соломинку в бурю, и размышляла: это мой дом, мой очаг, и сегодня я в нем хозяйка, а не беглянка.

Утром заварила чай – настоящий, крепкий, с молоком и медом, который тянулся золотыми нитями, когда я наливала его в старую фарфоровую чашку с трещиной (ту самую, из которой бабушка пила по воскресеньям). Села у окна в гостиной, укутавшись в плед бабушки – толстый, вязаный, пахнущий лавандой и временем, который обнимал, как ее руки когда-то. Смотрела на город, Голдфолл просыпался медленно, лениво, как старый кот после сна: воскресенье – день, когда даже суета замедляется, когда улицы пустеют, а воздух наполняется запахом свежеиспеченного хлеба из соседних домов и далеким звоном колоколов церкви Святой Марии. Люди шли в церковь в лучших пальто, выгуливали собак – золотистых ретриверов, которые виляли хвостами, как флагами мира, покупали газеты в киоске на углу, где старик мистер Браун всегда добавлял бесплатную конфету. Обычная жизнь. Спокойная. Без магии, без серых плащей, без угроз.

Я хотела быть ее частью – так сильно, что грудь сжималась от тоски. Не хотела войну, драму, Совет с их холодными глазами и компасами, которые светятся на мою силу. Хотела просто печь по утрам, варить кофе с пенкой, зажигать свечи по вечерам и знать, что завтра будет таким же, как сегодня: с ароматом корицы, смехом Томаса, мурлыканьем Кота. Но жизнь решила иначе – как всегда, когда я только начинала верить в стабильность. Почему именно сейчас? Когда я только научилась принимать свою силу, радоваться ей?

– Ты слишком много думаешь, – сказал Эш, входя в комнату с двумя чашками – его шаги были бесшумными, но я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела: легкое тепло в воздухе, как от приближающегося огня. Он протянул мне одну. – Горячий шоколад с корицей, как ты любишь.

Я взяла чашку – фарфор был горячим, обжигающим пальцы, но я не отпустила, вдохнула запах: насыщенный, шоколадный, с острой ноткой корицы, которая щекотала ноздри и напоминала о рождественских вечерах.

– Спасибо, – прошептала я, и голос был хриплым от недосыпа и слез, которые я прятала всю ночь.

Он сел рядом, в человеческой форме, и мы пили в тишине – уютной, но напряженной, прерываемой только тиканьем часов на стене и далеким лаем собаки. Шоколад был сладким, обволакивающим, как объятие, и на миг я позволила себе забыть о завтра.

– Эш, – начала я после долгой паузы, когда чашка опустела наполовину, и пар больше не клубился. – А что, если они все равно заберут меня? Даже если я пройду их проверку? Если решат, что моя магия слишком сильная, слишком... неконтролируемая?

Он посмотрел на меня серьезно – синие глаза потемнели, как небо перед грозой, и в них была древняя мудрость, которую я любила и боялась одновременно.

– Тогда я последую за тобой. Куда бы ты ни пошла – я рядом. Это клятва фамильяра.

– Но тебя тоже могут... – голос сорвался, и я представила его в цепях, сломленного, без той искры, которая делала его Эшем.

– Меня не так просто сломать, – он улыбнулся, но в глазах была сталь, холодная и острая. – Я старше, чем кажусь. Сильнее. И если кто-то попытается причинить тебе вред, узнает, почему фамильяров называют Ночными Охотниками – теми, кто крадется в темноте и бьет без предупреждения.

Я прижалась к его плечу – оно было твердым, теплым, пахло дымом и чем-то диким, как лес после дождя.

– Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня.

– Айви, – он развернулся, взял мое лицо в ладони – его пальцы были грубыми от старых шрамов, но нежными. – Ты не понимаешь. Связь фамильяра с ведьмой – это не обязанность. Это... выбор. Я выбрал тебя еще до того, как ты родилась, почувствовал твою искру в пламени. Я чувствую тебя здесь, – он коснулся моей груди, прямо над сердцем, и я ощутила, как магия отзывается – теплой волной, – и здесь, – коснулся своей. – Ты часть меня, и я никогда не оставлю тебя.

Слезы потекли сами – горячие, неудержимые, катясь по щекам и падая на плед.

– Я не заслуживаю тебя.

– Ты заслуживаешь всего, Айви Файрстоун, – прошептал он, и в его голосе была такая нежность, что сердце сжалось от любви.

Он поцеловал меня в лоб – легко, как благословение, как обещание, и в этот момент я поняла: что бы ни случилось завтра, я не одна. С ним я сильнее, чем думаю.

Днем пришел Томас – постучал в дверь условным стуком из детства (три коротких, один длинный), и я открыла, чувствуя, как слезы снова подступают от одного вида его лица. Принес пиццу в коробке, еще горячей, с расплавленным сыром, вино в бутылке с потрепанной этикеткой и старые фотоальбомы, которые пылились на чердаке.

– Подумал, нам нужно отвлечься, – сказал он, раскладывая все на столе. Пицца пахла томатами, базиликом и сыром, а вино – ягодами и дубом. – Давай вспомним, какими идиотами мы были в детстве.

Мы ели пиццу прямо из коробки, пили вино (я – полбокала, больше не могла, нервы были на пределе, а алкоголь кружил голову), листали альбомы – страницы хрустели, фото выцветшие, но полные жизни.

Вот я в пять лет, вся в муке, как привидение, леплю печенье вместе с бабушкой – ее руки над моими, смех в глазах.