Ведьма, что звала его Кот

Глава 15

Томас вез меня домой в тишине, такой глухой, что она давила на уши, как вода на дне озера. Дождь усилился, теперь он не просто стучал, а хлестал по крыше машины, как тысячи крошечных кнутов, превращая лобовое стекло в размытое полотно серого и коричневого, где мир снаружи растворялся в акварельной тоске. Я сидела на заднем сиденье, скрючившись в комок, обняв колени руками, и лбом прижималась к холодному, запотевшему стеклу – оно было ледяным, как могильная плита, и моя кожа к нему прилипала, оставляя влажные следы. Смотрела в никуда: мимо мелькали размытые силуэты деревьев, полей, домов, но я ничего не видела – только пустоту внутри, где раньше пульсировало тепло Эшвина.

Внутри была пустота – не просто отсутствие, а зияющая рана, выжженная серебряными цепями. Там, где всегда было его присутствие – легкое, как дыхание кота на подушке, его голос в голове, его тепло, обволакивающее, как плед в зимнюю ночь, – теперь была дыра. Как будто кто-то вырезал часть моей души острым ножом и унес с собой, оставив кровоточащие края. Я не плакала. Не могла. Слезы застыли где-то глубоко, превратились в ледяной ком, который давил на грудь, не давая дышать. Эшвин. Мой Эш. Где ты? Тебе больно? Холодно? Ты думаешь обо мне так же, как я о тебе? Мысли крутились вихрем, воспоминания о его глазах, полных любви в последний миг; о его руке в моей по дороге сюда; о том, как он всегда был рядом – в кошачьей форме на подоконнике, в человеческой – за кухонным столом. Я влюблена. Только теперь понимаю, насколько глубоко. Без него я – половинка.

– Виви, – позвал Томас, глядя в зеркало заднего вида – его глаза были красными, полными беспокойства, отраженными в стекле, как в луже. – Скажи хоть что-нибудь, ты меня пугаешь.

Я не ответила. Что я могла сказать? Слова застряли в горле, как кости. Мне больно. Я пуста. Я не знаю, как жить без него. Без его мурлыканья по ночам, без его шуток над моим тестом, без его взгляда, который заставлял сердце трепетать. Любовь, которая зарождалась месяцами – в тихих вечерах у печи, в его помощи с воском, в моменты, когда наши руки соприкасались случайно, – теперь расцветала в агонии, как цветок в огне.

Томас остановил машину на обочине, шины заскрипели по мокрому асфальту, дождь забарабанил сильнее. Он развернулся ко мне, лицо напряженное, руки сжимали руль так, что костяшки побелели, как кости.

– Виви, пожалуйста, посмотри на меня.

Я подняла голову, медленно, как в замедленной съемке. Он выглядел измученным: темные круги под глазами, как синяки, напряженные скулы, волосы растрепаны от беспокойных рук. Мой брат – опора, щит, но сейчас и он казался хрупким.

– Мы вернем его, – сказал он твердо, голос дрожал от эмоций. – Тридцать дней. Это не навсегда. Мы просто должны продержаться. Ты не должна нарушать условия, и они его отпустят.

– Ты слышал, что он сказал? – голос мой прозвучал чужим, хриплым, как шепот ветра в пустом доме. – Элдритч. Он сказал: «Связь усиливает магию. Это риск». Он боится нас, Том. Боится того, что мы вместе – сильны. Эш и я – одно целое. Без него моя магия тускнеет, но и он без меня... страдает. Я представила его в камере: холодный камень, серебро жжет кожу, его синие глаза потухли. Мой кот. Мой мужчина. Моя любовь.

– Тогда тем более нужно держаться. Доказать, что ты контролируешь себя, что не опасна. И тогда они не смогут держать его.

Я закрыла глаза – веки жгли, как от дыма. Смогу ли я? Без его голоса в голове, без его тепла?

– Я не знаю, смогу ли.

– Сможешь. Потому что я рядом. И бабушка бы хотела, чтобы ты держалась.

Бабушка. Ее образ всплыл: теплые руки в тесте, улыбка, слова из сна: «Грей тех, кто рядом, а мир сам к теплу придет». Она бы поняла мою любовь к Эшу – древнюю, как магия.

Медленно кивнула – движение было тяжелым, как подъем груза.

– Хорошо. Я постараюсь.

Томас выдохнул с облегчением, воздух вышел шумно. Мы поехали дальше, дождь не унимался, мир за окном был пепельным.

Дом встретил меня тишиной – мертвой, давящей, как саван. Пекарня была темной, холодной: я не зажигала огонь с субботы, и теперь воздух внутри был промозглым, пахнущим сыростью, пылью и отсутствием жизни. Половицы скрипели под ногами жалобно, как будто дом тоже тосковал по Эшу – по его мурлыканью, по его шагам.

Томас зашел следом, включил свет – лампочка мигнула, осветив кухню тускло, тени легли длинными полосами.

– Я останусь сегодня, – сказал он, голос мягкий, но решительный. – Не хочу оставлять тебя одну.

– Не надо, Том. У тебя работа завтра...

– Плевать на работу. Ты важнее. Ты – моя сестра, и сейчас тебе плохо.

Я не стала спорить. Правда была в том, что я боялась остаться одна. Боялась тишины, которая эхом отдавалась в пустоте внутри. Боялась пустоты там, где был Эш – его запах дыма и леса, его тепло рядом в постели.

Мы поднялись наверх, лестница как всегда скрипела, как старая песня. Томас заварил чай – ромашковый, с медом, пар поднимался ароматными клубами, но для меня он был безвкусным. Заставил меня выпить – чашка обжигала пальцы, но я пила, чувствуя, как жидкость скатывается по горлу, не согревая.

Потом достал из холодильника остатки вчерашнего супа – куриного, с овощами, который мы варили вместе с Эшем, – разогрел на плите. Запах заполнил кухню: морковь, лук, травы. Эш пробовал, морщил нос: «Маловато соли, Айви».

– Ешь, – приказал Томас, ставя тарелку.

– Не могу. Горло сжато. Все кажется пеплом.

– Айви. Ешь. Пожалуйста. За Эша. Он бы хотел, чтобы ты была сильной.

Я взяла ложку – металл холодный. Суп был теплым, соленым, правильным. Но на вкус казался пеплом – горьким, безжизненным. Я съела половину тарелки – больше не смогла, желудок взбунтовался.

Томас не настаивал – просто сидел напротив, глядя в свою чашку.

Ночью я лежала в своей кровати, под одеялом, которое казалось тонким, как бумага, и смотрела в потолок – трещины в штукатурке рисовали карты неизвестных миров. За окном продолжал лить дождь, капли стучали по стеклу монотонно, бесконечно, как метроном, отсчитывающий время до его возвращения.