Ведьма, что звала его Кот

Глава 17

Ночь пришла медленно, как больной, ползущий к финишу. Небо за окном потемнело до цвета старого синяка – фиолетово-серое, без звезд, затянутое облаками, которые висели низко, грозя снегом. Ноябрь в Голдфолле всегда был таким: не зима еще, но уже не осень, время между – холодное, сырое, безжалостное.

Томас остался со мной, несмотря на мои протесты. Сварил суп из того, что нашлось в холодильнике – картошка, морковь, лук, немного курицы. Запах заполнил кухню, обычный, домашний, но для меня он был как дым – я не чувствовала вкуса, когда он заставил меня съесть хотя бы полтарелки.

– Ты должна есть, – настаивал он, сидя напротив, его собственная тарелка была почти нетронутой. – Магия забирает силы. Особенно та, что ты только что сделала.

– Я пыталась послать мысль через заблокированную связь, Том, – положила ложку, суп был теплым, соленым, правильным, но глотать было трудно. – Не уверена, что это сработало. Может, я просто кричала в пустоту.

– Огонь ответил, – твердо сказал он. – Я видел. Там был кто-то.

– Или это была галлюцинация. Отчаянная надежда, которую я приняла за реальность.

Томас протянул руку через стол, сжал мою – крепко, до боли.

– Верь, Виви. Если ты не будешь верить, кто будет?

Я посмотрела на него – на брата, который бросил все, чтобы быть рядом, который прошел ритуал опекунства, связав себя с домом магически, который сидел здесь, в эту бесконечную ночь, когда мог быть в своей квартире, в тепле и безопасности.

– Спасибо, – прошептала я, и голос дрожал. – За то, что ты здесь.

– Я всегда буду здесь, – просто ответил он. – Ты моя сестра. Мы – семья.

Семья. Слово прозвучало как заклинание, теплое и защищающее.

Мы закончили есть в тишине, помыли посуду – движения механические, успокаивающие. Потом поднялись в гостиную, где камин все еще горел, пламя танцевало спокойно, как будто ничего не произошло.

Томас устроился на диване, укрывшись старым пледом бабушки, я села в кресло у окна, укутавшись в еще один плед. Мы не включали свет – только огонь освещал комнату, отбрасывая длинные тени на стены.

Я смотрела в окно. За стеклом начал падать снег – первый в этом году, легкий, почти невесомый, хлопья кружились в свете уличного фонаря, как призраки. Красиво. Тихо. Обманчиво мирно.

А внутри меня бушевала буря.

Эш, где ты? Слышал ли ты меня? Придешь ли?

Часы на каминной полке тикали – каждый удар как приговор. Полночь. Час ночи. Два.

Томас задремал, его дыхание стало ровным, глубоким. Я завидовала его способности отключиться хоть на миг.

Я не могла. Каждый раз, когда закрывала глаза, видела контракт, три пустые строки для крови, черные глаза Элдритча, его улыбку, когда он говорил: "Жаль, что ваши родители не были так разумны."

Убийца. Он убил их. Может, не своими руками, но приказ был его. Я знала это в глубине души, знала с той же уверенностью, с которой знала, что огонь горяч, а зима холодна.

Ярость поднималась волной – горячей, яростной, она грела изнутри, где все остальное было холодным. Я хотела мести. Хотела, чтобы он заплатил. Но сейчас это было не важно.

Сейчас важен был только Эш.

Я встала, не в силах больше сидеть, подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как оно обжигает кожу морозом. Снег падал гуще, мир за окном становился белым – крыши, улица, деревья.

Приди, пожалуйста. Мне нужно тебе сказать. Мне нужно, чтобы ты знал: я не подпишу. Никогда. Я выбираю тебя.

Тишина. Только тиканье часов, треск дров в камине, тихое дыхание Томаса.

Три часа ночи.

А потом – звук.

Тихий. Едва слышный. Царапанье по стеклу – легкое, как касание ветки, но настойчивое.

Я замерла, сердце пропустило удар.

Обернулась.

За окном, на внешнем подоконнике, сидел черный кот.

Мокрый, взъерошенный, снег налип на шерсть, синие глаза светились в темноте – уставшие, но живые.

Эш.

Я рванула к окну, пальцы дрожали, когда я отпирала щеколду. Распахнула створку, холодный воздух ворвался внутрь, обжег лицо, но я не чувствовала.

Кот прыгнул внутрь, приземлился на пол мягко, как тень. Я захлопнула окно, опустилась на колени.

– Эш...

Он посмотрел на меня – долго, молча. Потом начал превращаться.

Воздух задрожал, задымился. Черная шерсть растворилась, силуэт вытянулся, принял форму человека.

И он стоял передо мной – высокий, худой, в той же черной рубашке и брюках, что были в день ареста. Волосы мокрые, прилипли ко лбу, на запястьях – следы от серебряных цепей, красные, воспаленные, как ожоги. Лицо бледное, под глазами темные круги, но глаза – те же, синие, полные силы и чего-то еще.

Любви.

– Айви, – хрипло сказал он, голос был сырым, как будто он не говорил несколько дней. – Я услышал. Твой зов. Сквозь цепи, сквозь блокировку. Не мог не прийти.

Я встала, шагнула к нему, руки потянулись сами – коснуться, убедиться, что он реален, что это не сон.

Но он зашатался, схватился за спинку кресла.

– Эш! – я помогла ему, обняла, чувствуя, как он дрожит, как кожа холодная, почти ледяная. – Боже, ты весь мокрый. Холодный. Тебе больно?

– Проклятие, – выдохнул он, прислоняясь ко мне, тяжелый, но живой. – Каждая трансформация... причиняет боль теперь. Серебро... отравило магию, но я не мог остаться там. Не мог, зная, что ты звала.

Томас проснулся от шума, вскочил, увидел нас и замер.

– Он здесь, – прошептал он, и в голосе была смесь облегчения и ужаса. – Эш, ты сбежал. Они же будут искать!

– Знаю, – Эш выпрямился, оттолкнулся от меня, хотя я чувствовала, что ему трудно стоять. – Но у меня не было выбора. Айви послала зов. Связь... она слабая, но не мертвая. Я почувствовал.

Я взяла его за руку осторожно, обходя ожоги, и повела к дивану, усадила. Томас бросился на кухню, вернулся с чашкой горячего чая, протянул Эшу.

– Пей. Согреешься.

Эш взял чашку, его пальцы дрожали, фарфор стучал о зубы, когда он пил. Чай был с медом, который всегда держала на кухне, и я видела, как с каждым глотком цвет возвращается в его лицо, дрожь утихает.