Ведьма, что звала его Кот

Глава 26

Рождество пришло тихо, как снежинка на ладонь – неожиданно нежно, несмотря на всю бурю, что бушевала вокруг. Две недели после собрания в Гринвуде пролетели в вихре событий: интервью с журналистами (я дрожала перед камерой, но Эш держал меня за руку за кадром и это помогало), подготовка коллективной петиции (Дэвид работал по двадцать часов в сутки, я носила ему кофе и сэндвичи), бесконечные звонки от ведьм со всей страны, которые хотели присоединиться к движению.

Но в канун Рождества я закрыла пекарню на три дня, выключила телефон, повесила на дверь табличку «Закрыто. Празднуем. Вернемся 27-го» и решила: мы заслужили тишину.

Снег шел всю ночь перед Рождеством, густой, пушистый, укрыл Голдфолл толстым белым одеялом. К утру мир за окном был как открытка – дома с заснеженными крышами, деревья в инее, дети с санками, оставляющие следы на нетронутом снегу. Воздух был морозным, но чистым, солнце пробилось сквозь облака, заставляя снег искриться, как рассыпанный сахар на глазури.

Я проснулась от запаха.

Корица. Ваниль. Шоколад.

Открыла глаза, Эша рядом не было, его половина постели остыла. Я натянула бабушкин халат – толстый, шерстяной, пахнущий лавандой и спустилась вниз.

Кухня была залита солнечным светом, теплом от духовки, где что-то пеклось. Эш стоял у плиты, в фартуке (моем, темно-зеленом, с вышитыми подсолнухами), помешивал что-то в кастрюле.

– Доброе утро, – обернулся, улыбнулся. – Или уже день. Ты проспала до одиннадцати.

– Серьезно? – я потянулась, зевнула. – Не помню, когда последний раз спала так долго.

– Потому что устала. Две недели без перерыва – это много даже для ведьмы огня.

Я подошла, обняла его сзади, уткнулась носом в спину, вдыхая запах – дым, корица, его, родной.

– Что ты готовишь?

– Горячий шоколад. Особый. С корицей, кардамоном, щепоткой чили и... – он повернулся, показал маленькую баночку, – каплей магии.

– Магии? – я подняла бровь, заинтересованно.

– Немного, чтобы согреть не только тело, но и душу. Научился у тебя.

Что-то теплое разлилось в груди, не магия, а любовь – чистая, простая.

– Можно попробовать?

Он налил в кружку, протянул. Я сделала глоток – густой, насыщенный шоколад окутал язык, тепло пошло волнами по телу, и внутри, где обычно жил огонь, вспыхнуло что-то еще. Воспоминание.

Я увидела это так ясно, будто было вчера: бабушка на этой же кухне, я маленькая, лет пять, сижу на стуле, болтаю ногами. Она варит шоколад, помешивает деревянной ложкой, напевает что-то тихое. Наливает мне в кружку с ромашками, я пью, обжигаюсь, смеюсь. Она гладит меня по голове: «Пей медленно, милая. Тепло не убежит».

Видение исчезло, слезы жгли глаза.

– Эш... – прошептала я. – Я видела бабушку. Как будто она здесь, рядом.

Он обнял меня, прижал к груди.

– Это магия воспоминаний. Самая сильная из всех. Я хотел, чтобы в Рождество ты почувствовала, что она все еще с тобой.

Я разрыдалась – беззвучно, судорожно, он держал меня, гладил по спине, шептал что-то успокаивающее, мир сузился до этого объятия, до запаха шоколада, до тепла, что заполнило всю кухню.

Когда слезы высохли, я отстранилась, вытерла лицо рукавом халата.

– Спасибо. Это лучший подарок.

– Еще не все, – он усмехнулся, кивнул на духовку. – Там еще кое-что.

Я подошла, заглянула. Внутри – противень с капкейками, золотистые, с кремовой глазурью, каждая украшена маленькой снежинкой из сахарной пудры.

– Капкейки на Рождество?

– Не просто капкейки, – он достал их, поставил на стол, запах ванили и корицы взорвался в воздухе. – Попробуй.

Я взяла один, откусила. Вкус был... волшебным. Не просто сладким, а многослойным – ваниль, корица, что-то цитрусовое, может, апельсин, и тепло, которое не от специй, а от магии, вложенной с любовью.

И снова видение: я и Эш, старые, седые, сидим у камина, он кормит меня с ложки капкейком, я смеюсь, крошки падают на плед, мы счастливы, так невыносимо счастливы.

– Будущее, – выдохнула я, когда видение исчезло. – Ты вложил наше будущее.

– Да. Хотел напомнить, что у нас есть время. Много времени впереди.

Я поставила капкейк, подошла, обняла его, крепко, до боли.

– Я люблю тебя. Так сильно, что не знаю, как это выразить словами.

– Знаю, – он поцеловал меня в макушку. – Чувствую каждый день. Каждую секунду.

Мы стояли так, обнявшись на кухне, залитой солнцем и запахом Рождества, мир за окном мог рушиться, но здесь, в этом тепле, мы были одним целым.

Томас приехал к обеду, с огромной сумкой подарков, улыбкой до ушей и бутылкой вина.

– С Рождеством, семья! – объявил он, входя, стряхивая снег с куртки. – Я принес еду, выпивку и праздничное настроение!

– Еду? – я подняла бровь. – Том, здесь пекарня. У нас еды завались.

– Но не такой! – он достал из сумки контейнеры. – Утка, запеченная с яблоками. Картофель с розмарином. Брюссельская капуста в беконе. Клюквенный соус. Все сделал сам!

– Ты готовил? – Эш не поверил. – Сам?

– Оскорбляешь, – Томас усмехнулся. – Я могу готовить, просто обычно лень. Но Рождество – это особый случай.

Мы накрыли стол в гостиной, где горел камин, елки у нас не было, потому что не успели купить, но Эш наколдовал – да, наколдовал – ветки ели в вазе, украсил их свечами, лентами. Пахло хвоей, воском, праздником.

Обед был шумным и веселым. Томас рассказывал истории с работы, например, как его начальник-архитектор требовал построить дом «как в Хогвартсе, но дешевле». Я делилась планами на пекарню, хочу расширить ее, добавить чайную зону, Эш молчал больше, но улыбался, слушал, иногда вставлял комментарии – сухие, ироничные, от которых мы хохотали.

Утка была божественной, картофель – хрустящим, а вино – сладким. Я ела, пока не почувствовала, что живот готов лопнуть, но все равно взяла добавку капусты.

– Том, ты талант, – призналась я, облизывая пальцы. – Серьезно. Может, бросишь архитектуру, откроешь ресторан?