Ведьма для Несокрушимого

Глава 2. Искушение

Остановились на ночлег, ещё когда не стемнело – мало удовольствия ладить бивак впотьмах. Тенвен, обрадованный тем, что наконец-то можно спешиться и размять ноги, зайцем вильнул в придорожную рощицу. Растан и Бук направили волов следом за ними, и вскоре разбили лагерь на опушке леса. Неподалёку журчал ручей, и Тенвен, деловито пыхтя, уже тащил оттуда котелок с водой.

– Твой малец? – спросил Бук. – Я гляжу, мы с тобой почти одних лет, не?

Азенальд смерил мужика задумчивым взглядом. Ему показалось, что Буку никак не меньше сорока – конечно, у такого запросто могут быть сыновья и постарше Тенвена. Вот только сам рыцарь по самым скромным подсчётам никак не мог бы являться отцом оруженосца, если только не зачал его лет в двенадцать. Однако само по себе предположение о зачатии как таковом звучало оскорбительно и даже кощунственно для рыцаря, соблюдающего такое множество обетов.

– Младший брат – сирота, из храмовых подкидышей, – оставив без внимания второй вопрос, неохотно поведал Азенальд краткую историю оруженосца.

Ведьма, видимо, задремавшая в тряском возке, зашевелилась и слабо застонала.

– Видать, ихнему ведьмовскому отродью не по нраву по жаре-то трюхать, – ухмыльнулся Растан.

– Вытащите её. И развяжите, – распорядился рыцарь. – Хотя нет, на руках путы ослабьте, но оставьте.

Ведьму вытряхнули на траву. Она некоторое время молча лежала на боку, пока Бук не саданул её башмаком под рёбра. Азенальд поморщился.

– Я не говорил бить, – процедил он. – Сказал только ослабить путы.

– Да зачем она вам, ваше магистерство? – удивился Растан. – Вы небось к более приличным дамочкам привычны.

– Брат-рыцарь соблюдает целибат, – напомнил Тенвен. – То есть поклялся пред Блистающим троном не прикасаться к женщинам.

Сам юноша ничего у Азенальда спрашивать не стал, только покосился с любопытством. Светло-голубыми, ясными глазами – под стать круглой физиономии. В кого он такой, интересно – в мать или в отца, в очередной раз подумал рыцарь. Но вот уже семнадцатый год этот вопрос оставался без ответа.

– Когда был в плену в Несвятых Землях, меня четырнадцать суток держали в закрытом гробу, – пояснил Азенальд неохотно. – Пытка такая. Гроб ставится посреди двора. Ночью холодно, днём жарко. Иногда в щели кидают крошки хлеба, и счастье, если ты их поймаешь ртом или сумеешь достать рукой. Иногда гроб поливают. Если повезёт, то водой…

Бук и Растан переглянулись и поёжились.

Тенвен, прекрасно знавший эту историю, отчего-то вдруг смутился и повернулся к костру, весело облизывавшему котелок с водой.

И только ведьма, приподнявшись на локтях, с любопытством прислушивалась к скупому рассказу рыцаря.

– Поэтому я не могу допустить такого, чтобы даже самый нечистый пленник испытывал похожие мучения. Господь Всеблагой, крутящий Великое Колесо нашего мира, диктует нам быть милосердными. Вставай, проклятая ведьма, – Азенальд подошёл к женщине, морщась от вони давно не мытого тела. – Тенвен, вытащи из сумки свои запасные вещи, и давай их сюда.

А затем, подняв ведьму с земли, потащил её на веревке, словно на поводке, в рощу. С кляпом во рту и связанными руками.

В лесу женщина ухитрилась освободиться от кляпа.

– Надеешься, что не прокляну? – спросила она хриплым голосом.

Рыцарь пожал плечами и поманил ведьму к себе поближе. Избавил её от верёвок, а вместо них защёлкнул на худых запястьях два тяжёлых железных браслета, не соединённых цепью.

– Не советую убегать, – сказал он. – Браслеты заговоренные, соединяют тебя со мной – отбежишь далеко, и они притянут тебя назад ко мне.

– Магическая сила, – с уважением проговорила ведьма, – а говорят – это наша сестра на колдовских штучках повёрнута. Куда уж нам до вас-то, святош из Ордена!

– Не магическая, а святая сила. Колдовать кольца тоже мешают, – поправил неразумную рыцарь. – Даю десять минут, чтобы оправиться и помыться.

– Чего ради? Меня ж всё равно убьют не сегодня – завтра, – равнодушно сказала ведьма, но грязную и рваную одежду почти тут же скинула. – Какая разница, грязную меня будут убивать или чистую?

И посмотрела на Азенальда, чуть пригнув голову и опустив ресницы. Так опытная красавица-сердцеедка оценивает реакцию кавалера на её сногсшибательные наряды. Хотя, конечно, у красавиц и сердцеедок нет на теле и руках синяков, ссадин и грязи.

Так что и немудрено, что Азенальд на женские прелести никак не повёлся.

– Чистое тело не делает душу чище. Но по крайней мере не заставляет братьев инквизиторов вершить неправый суд исключительно из отвращения к грязной оболочке.

– То есть ты допускаешь, что суд инквизиторов может оказаться несправедливым? – насмешливо спросила ведьма.

– Вонь может помутить даже самый светлый рассудок, поверь. Уж очень трудно к ней притерпеться. Так что иди и умойся, женщина, пока я ещё не потерял к тебе доброты и терпения. И не надейся, что отвернусь. Я не сведу с тебя глаз, проклятая ведьма.

– Ну хоть в кои-то веки на женщину поглядишь, – фыркнула та.

Азенальд положил вещи Тенвена на траву и всем своим видом изобразил терпение.

– Омывайся, у тебя мало времени, – сказал он.

Худое и грязное женское тело в кровоподтёках могло бы возбудить разве что какого-нибудь совсем безумного похотливца. У рыцаря же против его воли в душе шевельнулась жалость.

– Они тебя… насиловали? – спросил он у стоящей к нему спиною ведьмы. Она зашла в маленькую заводь по колено – глубже места тут не было – и присела, фыркая от холода. Не ответила, делая вид, что не слышит, только потрясла головой.

Означало ли это отрицание? Азенальд не понял.

– Мыло церковь, конечно, не одобряет? – спустя некоторое время спросила женщина, пытаясь окунуть в обмелевший ручей голову.