Ведьма для Несокрушимого

6. Девственный болван

Если бы у рыцарей существовал какой-нибудь их дурацкий турнир по разбережению ран – то у Азенальда было б на нем заслуженное первенство. Эйви уже устала себя уговаривать потерпеть. Почему она, собственно, должна терпеть этого упрямого олуха? Он на каждое слово находил что-нибудь своё богословское. Ну и шел бы к своему богу, проваливал бы, только б её, Эйвилин Остан, отпустил бы уже на все четыре стороны. Так нет, браслеты не снял и от своей идеи сдать её инквизиторам не отказался.

Долг у него, видите ли. К цели он, понимаете ли, идёт. Да ещё как сказал чуть погодя? «Вот и хорошо, – сказал, – что ты душу свою демонам не заложила, проклятая ты ведьма! Вот и прекрасно! Значит, у тебя есть ещё возможность, умерев на священном костре, спасти свою душу». Эйвилин, этот самый бог свидетель, никогда, ни разу в жизни не ударила того, кого исцеляла. Будь то даже самый мерзкий из людей, покрытый язвами, случившимися с ним по причине невоздержанности и немытости. Но этот, вот видит всё бабушка с небес, напрашивался.

И Эйви даже представляла, с каким удовольствием ударит по этой физиономии, если та вымолвит ещё что-нибудь подобное.

Она, дочь барона, ещё три года назад жившая в достатке и спавшая на мягкой перине, носившая пусть не шелка, но добротные и новые льняные и шерстяные платья, теперь вынуждена тащиться с рыцарем по пустой дороге. И в каком виде! Деревенские обноски казались теперь ей желаннее, чем когда-то обновки к празднику.

«Всю жизнь мечтала оказаться в незнакомом месте, скованная магией с раненым рыцарем-девственником, ненавидящим ведьм, да ещё почти раздетой! – примерно так подвела итог Эйвилин. – Тем обиднее, что он красив и порядочен, а это такая редкость! Но вот же приспичило ему служить богу и ордену, так что мне как женщине с его красоты и порядочности – примерно как от кота молока! И при всей этой порядочности в рыцаре ни на ноготок благодарности за то, что я сделала для него!»

Раненый рыцарь-девственник, будто подслушав её мысли, мрачно сказал:

– Никогда бы не подумал, что когда-нибудь буду обязан жизнью женщине, да ещё ведьме. Если бы ты ещё спасла моего оруженосца, я бы, наверное, даже пошёл против собственных принципов и отпустил тебя.

– «Наверное», – проворчала польщённая Эйви и решила пока что не бить Азенальда по физиономии.

– Если тебя смущает твой вид, могу отдать свою котту, – внезапно предложил рыцарь.

– Чего это ты вдруг?

– Там впереди село или городок, я вижу стену и деревянную башню. Возможно, колокольня или что-то такое, – сказал Азенальд и, чуть помедлив, добавил. – Твой вид не делает мне чести.

– А раньше тебе до этого не было дела, – не удержалась Эйвилин.

– Я тебя и без одежды видел, как-нибудь уж перетерпел бы и «рыцарские подштанники», – ответил Азенальд.

Вот язва моровая, а?!

– И неужели ничто в тебе не шевельнулось, когда я была раздетой, ммм? – решила смутить его Эйви.

Но близость жилья и людей взбодрила это ходячее святое писание, и оно процитировало:

– «Усмиряя похоть свою мыслями о благом совершенстве, да возвысимся!»

И добило добавкой:

– Во мне шевельнулась жалость, потому что ты была избитая и грязная.

– Весьма твоими шевелениями растрогана, но котту свою можешь оставить при себе. Она тоже не первой свежести, – ответила Эйвилин. – Заодно погляжу, каково это – когда такому хорошему рыцарю, да вдруг неловко, что он конвоирует раздетую даму. Интересно, что подумают люди, да?

Азенальд отчётливо скрипнул зубами. Вот то-то же, злорадно подумала Эйвилин. Не всё мне одной скрипеть.

Чем ближе становились деревня и люди, тем ей делалось тяжелее на душе. Сейчас всё опять встанет на свои места. Она вновь будет чёрной овцой, рыцарь – псом-конвоиром и, возможно, палачом, мирные селяне – серыми воронами, ждущими развлечения и поживы. Некоторые и по сей день считают, что к чирьям надлежит привязывать коровий навоз, от головной боли лучше всего помогает сырая куриная гузка, привязанная к темени, а стоптанные ноги проще будет вылечить, ежели класть их в теплый суп.

Насчёт супа Эйвилин, конечно, преувеличивала, а вот гузку сама видела на голове старостихи. Это было предпочтительнее, чем горькие отвары трав из рук ведьмы!

– Странная деревня, – заметил Азенальд. – Посмотри, что у них на той башне.

Деревянная башенка, принятая ими издали за колокольню местной церковки, оказалась увенчана козлиным черепом. Это не понравилось даже ведьме, что уж говорить о рыцаре?

– Может, обойдем стороной? – спросила Эйви.

– Спросим дорогу и пойдем дальше, – ответил Азенальд. – Что они смогут сделать, тёмные низкие люди, против рыцаря из Святого Ордена и его благословенного меча?

Ведьма вздохнула и предположила:

– Дрыном по затылку могут. Вилами в живот могут. Топором в спину могут. Осиновым колом в грудь, ножом по горлу… или просто связать да продать в ближайший двор чудес. Хотя тебе-то что в том дворе, ты ведь скорее умрешь, чем отдашься мужланам! А зря: хотя бы так познал бы плотскую любовь.

– Молчи, проклятая ведьма! Что за отвратительные вещи ты говоришь? Всё это люди могут учинить лишь в одном случае: видя пред собою порождение зла. К нам, рыцарям, они относятся с почтением.

– Это когда рыцари при оруженосцах, в латах, с блестящими мечами и все такие на лошадках цок-цок, и смотрят на людьё с высоты положения. А ты себя видел? Оборванец, хоть и при оружии. А с тобой почти голая женщина. Самое место таким во дворе чудес.

– Тебе – быть может. Но я мужчина! – заявил этот девственный болван.

Эйвилин только простонала мысленно о его неосведомлённости, но ничего не сказала. Они всё ещё шли к деревне, и вон они, первые мужички – с кольями и прочим забавными штучками. При должной фантазии, а она Эйви никогда не подводила, можно было представить, что сейчас могут сделать с ними обоими. С этим до безобразия наивным и напыщенным представителем мужского пола… и с нею самой.