Ведьма для Несокрушимого

Глава 9. Я так живу

– А мне вот кажется, что не стоило с ним знакомство завязывать, – никак не могла угомониться проклятая ведьма. – Единственное, что меня расположило – так это то, что имя он назвал. Лепреконы хитры и лукавы, но вот что до имени – тут они почему-то не врут. Что ему надо это – понятно, иначе б ни за что не стал бы называться. Но чует моё сердце, сложности нас ждут большие.

– Если ты считаешь, что не стоило на сделку идти – то чего же тогда договорилась? – хмуро спросил рыцарь, когда Эйвилин зашла на третий круг в своих рассуждениях.

– Ну уж не ради тебя, – отрезала Эйвилин. – И даже не ради башмаков. Хоть он и подумал о том, чтобы наколдовать ещё кое-какие блага. Однако не сомневаюсь, что мы всё равно продешевили. Но если уж речь зашла о том, чтобы я могла освободиться от тебя и жить спокойно, а ты – вернуться домой, то хотелось бы сделать для этого всё возможное.

Азенальд шёл, хмуря брови и пытаясь перестать думать о своих потерях в Альегриме. К тому же забота ведьмы о нем… Это было странно, непривычно, неправильно. Когда мужчина заботится о женщине – это куда привычнее! Хоть по доброй воле и не стал бы он проявлять заботу о поганой ведьме. Но коль скоро у него уже созрел план, как проникнуть в замок, ссориться с Эйвилин было не с руки. И рыцарь – не без усилия над собой – сказал то, что, по его мнению, могло умерить её беспокойство.

– Не стоит жалеть о том, что уже сделано. Лучше стараться не допускать сей ошибки в грядущем. Так говорят!

– Пророки твои? Святые? – тут же спросила ведьма. – Ну да, они могут! А ещё старикашки-богословы, именующие себя философами. Эти сидят в монастыре, держат при себе с пяток послушников-писцов и не устают винить женский пол во всех грехах…

– Но святые в действительности святы! Разве великий и безгрешный святой Гвенерио не посрамил дьявола? – обиделся за святых Азенальд.

– Ну, Гвенерио – быть может, – нехотя согласилась Эйвилин. – В конце концов, даже в нашем замке стояла в молельне его статуя. Дед считал его покровителем нашей семьи…

И вдруг замкнулась, пошла молча, быстро – даже на несколько шагов обогнала рыцаря. Но он, хоть спину и продолжало ломить, нагнал женщину и пошёл вровень. Она сказала:

– А вот преподобный Тослик из нашего прихода – тот любил женщинам под юбку заглянуть. И вообще, как по мне, в нашем с тобой мире, брат-рыцарь, святости и невинности осталось – ну, чуть больше, чем во мне веры в Господа. Но только больше всего на волосок.

– Ну сама виновата, – не удержался рыцарь, позабыв, что решил быть с ведьмой обходительным. – Зачем повернулась лицом к ведовству и дьявольским искушениям?

Эйвилин застонала и снова ускорила шаг. На сей раз Азенальду пришлось поднажать уже с трудом.

– Ты много о своей чести и о своей справедливости говоришь, и о благочестии тоже, – сказала она сдавленным голосом. – Так скажи, брат-рыцарь, разве не бывает у тебя такого: что и надо бы смолчать, а ты не молчишь? Надо отвернуться, а ты идёшь с горящим сердцем и умирающей душой, лишь бы поступить по совести?

– Я так живу, – растерянно ответил Азенальд.

Он и сейчас так жил. Одной лишь уверенностью, что поступает по чести – и, даже если сейчас дорога крива и терниста, она все равно выведет его к богу. К той справедливости, которой он жаждал. И честь его останется незапятнанной, пусть даже свидетель недостойного поведения командора Титольфа отныне мёртв… Тенвен мёртв.

– Он не мёртв, – сказала вдруг ведьма, словно услышала мысль Азенальда.

Сказала – и повалилась на дорогу.

Прямо вот так, на полном ходу, она вдруг закрыла глаза и упала. Точнее, она непременно бы свалилась, но рыцарь успел подхватить. Держать женщину на руках ему ещё не приходилось. И ведь только что он думал о том, что именно мужчина должен поддерживать женщину, как эта мысль вдруг стала реальна! Удивлённый своим открытием, Азенальд некоторое время прижимал Эйви к груди, пока не догадался слегка её тряхнуть.

– Очнись, Эйви! Очнись, как это… проклятая ведьма, – сказал он и попытался поставить Эйвилин на ноги.

Она с трудом обрела равновесие, но глаз не открыла.

– Я его вижу, – сказала она.

– А ты не врёшь?

– А ты пробовал врать, когда тебе и говорить-то не хочется – но пророчество разрывает горло и насильно разжимает зубы? – тут же огрызнулась ведьма и, распахнув глазищи, посмотрела на рыцаря злым взглядом. – Я услышала, как ты горюешь о Тенвене, и меня будто ножом проткнули этим видением. Знаешь, а ведь это больно! Так зачем мне врать?!

То ли от злости, то ли от магии синие глаза сделались вдруг чёрными и очень блестящими. Ни дать ни взять два обсидиановых окатыша, как на святой чаше в Хадрифорде…

– И что же ты провидишь? Ты видишь Тенвена? – перешагнув через очередное благочестивое правило, диктующее не верить ведьминым чарам, выдохнул Азенальд. – Неужели возможно такое, что он не умер? Ведь я сам видел, как кинжал вонзился ему в грудь…

– Я сама видела, как жрец проткнул тебя этим же кинжалом, однако ты не просто жив, – ответила Эйвилин, – а очень даже гадок и неприятен, что свойственно именно живым рыцарям! Мертвых я ещё не провидела, но уверена, что они молчат, а не перемежают нотации молитвами и нытьем!

Азенальд в изумлении отшатнулся. Ну вот, явила свою ведьминскую натуру. А он ещё ей упасть не давал! Да надо было позволить, пусть бы ушиблась, зато поняла бы, что…

Рыцарь не успел додумать. Ведьма резко двинулась вперёд, шагая так размашисто, насколько позволяло платье. Опомнившись, Азенальд бросился её догонять, пошёл вровень, потом, видя, что женщина вдруг замедлилась, подставил руку.

– Держись, – сказал ворчливо. – Если хочешь, давай остановимся вон там, в распадке.

Придорожная ложбинка выглядела тихо-мирно, деревья и кружевные заросли каких-то незнакомых кустарников окружали то ли озерцо, то ли родник. Но ведьма явно решила двигаться дальше, так что рыцарю пришлось приложить усилие, чтобы свернуть её с дороги.