Ведьма для Несокрушимого

Глава 11. Тепло

Ведьмы восполняют силу через любовь. Так испокон веков повелось: сколько потратишь, столько и возьмешь с тех, кто любит тебя и кого любишь ты. Тот здоровяк в Уэлли, хоть и дурачок, а обожал Эйвилин безумно. Опять же в деревне, откуда пришлось поскорее уносить ноги, пока селяне не поняли, что ведьма нездешняя – ведьм всё же любили и уважали. Но теперь было плохо: рыцарь к Эйвилин тёплых чувств не питал, а она ему и вовсе не доверяла. А потому лежала на боку, свернувшись клубочком, и дрожала, покуда Азенальд не прекратил своих душеспасительных разговоров и не оставил её в покое. Только тогда начала приходить в себя, постепенно восстанавливая силы.

Здесь, в этом странной копии Альегрима, сила текла не так. Слова Фрадвальды про потоки оказались чистой правдой, чем бы они, эти потоки, ни были! Но всё равно Эйвилин было плохо. Так плохо, что она бы непременно заплакала – но не хотелось доставлять Азенальду такое удовольствие. Он же сразу найдёт несколько неприятных слов из каких-нибудь старинных притч или из святого писания, а заодно обзовёт поганой ведьмой.

Лежать на сырой траве в ложбинке возле пруда было прохладно, но Эйвилин не шевелилась. Азенальд подошёл и сел рядом, слегка пихнув ведьму в бок.

– Мне придётся отойти в поисках пропитания, – сказал так, словно извинялся. – Вряд ли тут водится что-то, кроме лягушек, так что…

– В моей сумке водится еда, – сказала Эйви. – Подарочек от лепрекона.

– Можно ли есть пищу, предложенную нечистью? Во всех сказках попавший в страну Народца оказывался привязанным к ней именно через еду! Отведав сладких пирожков, или варёного мяса, или хлеба с маслом и мёдом…

– Азенальд, я тебя укушу, – сказала Эйвилин. – Мы уже ели в этой стране, понимаешь? Да и что с того, что еду дал Фрадвальда? Это самая обычная еда, не заколдованная. В крайнем случае, сворованная у тех же крестьян.

– Вот как? То есть по-твоему, я должен есть украденное у честного люда?

– Ну не хочешь, не ешь, а мне, пожалуй, отрежь кусочек мяса и хлеба, – попросила ведьма. – А я тебе взамен колдовской силой очищу воду, чтобы ты не наглотался жуков, тины и головастиков. Только чуть попозже.

– Не станешь же ты думать, что я буду это пить? – удивился Азенальд.

– А что? Будешь святым духом питаться?

– Господь меня не оставит без пропитания, – ответил рыцарь.

– Ну так, может, Господь просто предлагает тебе пропитание из моих рук?

Рыцарь хотел что-то возразить, но, видимо, передумал. Махнул рукой и спросил:

– Будешь дальше лежать?

И Эйви с удивлением поняла, что ей дышится немного легче. Словно в этом чурбане внезапно шевельнулось что-то похожее на теплоту. Как будто старый пень вдруг по весне выпустил наружу юный росток из трухлявого мёртвого нутра!

Ведьма притянула к себе сумку и достала оттуда нехитрую, но сытную снедь.

– Мне кажется, я начинаю привыкать к тому, что всё неправильное вокруг на самом деле тоже задумано Господом, – пробормотал Азенальд.

– Начни привыкать к тому, что это вполне правильное. Если оно сотворено, оно не может быть задумано кем-то ещё. Дьявол не может сотворить ничего живого, даже эльфа или лепрекона, – сказала Эйвилин. – Демоны вон, совращают всяких сектантов и заставляют жертвы приносить, а разве я тебя хоть раз просила чем-то пожертвовать?

– Убеждениями? – иронически приподнял бровь Азенальд.

Казалось, ещё секунда – и он улыбнется, а то и рассмеется, но нет, рыцарь лишь отрезал кусок хлеба и принялся жевать, сосредоточенно глядя в одну точку.

– А как можно жить с такими убеждениями? – спросила ведьма.

– А как можно жить без них?

Теперь ей было нечего ответить.

Эйвилин сделала вид, что занята едой. Молчали они долго. Пока не стемнело. Затем так же молча наломали хвороста и развели костерок. Становилось всё прохладнее, и рыцарь укрыл плечи Эйви тяжёлым суконным плащом.

– Чего это? – спросила она.

– Господь велит быть милосерднее ко всем, даже к своим пленникам, – сказал Азенальд.

– Это была правда? То, что ты рассказывал про плен в Несвятых Землях?

Рыцарь кивнул.

Пламя и тени выписывали на его лице то, что было ему не присуще – печаль, тоску по чему-то, о чём ведьма могла лишь догадываться. Красивое лицо. В нём угадывались благородство и сила духа. Но и душевная чёрствость чудилась ведьме в этом профиле. Ведь каков он, этот Азенальд! Тащит и тащит её, невзирая на протесты. И не куда-нибудь, а к смерти. Вот будто бы есть ей, Эйвилин, дело до того, что он называет «праведным судом»! Будто бы ей не известно, что суда-то никакого не будет. Покуражатся, помучают – и сожгут. Ну, может, утопят – а не всё ли равно? Жить-то в любом случае хочется.

Азенальд же медленно заговорил:

– Вернувшись из похода, я думал, что веру мою ничем не сломить и не согнуть. Раз это не сумели неверные… Ведь я не нарушил обетов и клятв, не преступил законов божьих, остался чист и горд. Что мне было делать в родных краях? Родители мои упокоились с миром, брат ушёл в монастырь. У меня осталось немало имущества, но было непонятно, что мне с ним делать. Тогда я отдал свой дом и свои земли святой церкви в благодарность за то, что выжил, а сам поселился с братьями-рыцарями в крепости Хадрифорд. Раньше я там был только гостем, хоть и частым, и оруженосец мой оттуда, а вот после похода рыцари приняли меня уже как настоящего собрата…

– Святоши с оружием, – хмыкнула Эйвилин.

Но не злобно, нет. Просто уже привыкла быть резкой, привыкла злить это ходячее святое писание.

– Если бы святоши, – вздохнул Азенальд.

Ведьма прямо-таки почуяла – вот! Сейчас расскажет!