Ведьма для Несокрушимого

17.1

Одежда, что ему досталась, была достаточно добротная, почти новая. Серое рубище, как у монаха, верёвка, чтобы подпоясаться. Азенальд поступил отнюдь не по-монашески, надев это поверх своего обычного наряда. Не хотелось, в случае чего, оказаться нагим и беспомощным. Повернулся к двери – и замер. У порога, прислонившись к деревянному косяку, сидел Воот.

При дневном свете, падающем в узкое, забранное решеткой оконце, стало видно, что не такой уж бродяга старый. Но грязи на нём, кажется, стало только больше.

– Как ты сюда попал? – спросил Азенальд шёпотом. – Ты что, выбрался из темницы? Почему не помог тогда и Эйвилин?

– Воот не помощь, – развёл руками бродяга. – Воот слова боль, молчание, тишина.

– Да уж, тишина… Как ты выбрался? Знаешь, где Народец и как его вывести?

– Да, знания, – гордо задрал нос Воот. – Знания. И умения. Но не ход. Мужчина ход: лестница, подземелье, спуск, спуск, спуск – поворот – Народец.

– Много там ваших?

Воот в задумчивости растопырил пальцы: сначала на руках, а потом и на босых, донельзя грязных, ногах.

– Много. Лепреконы: дванадесять, феи – дванадесять и шесть, ведьмы, женщины, три. И этот, – Воот помахал руками, словно изображал птицу.

Судя по взмахам – некрупную. Ворона или, может, небольшую сову. Может, и охотничьего сокола, как знать. Но какое отношение к Народцу имеют птицы? Неужели «этот» тоже причастен к миру магии?

– Отдельно он, подземная зала, – тем временем попытался объяснить Воот.

– Зал? Это что же, чтоб летать мог? – на всякий случай уточнил рыцарь.

Если еще и птицу какую-то по замку гонять – то это совсем непростая работка.

Воот вздохнул, словно это ему приходилось разговаривать с недоумком, у которого каша во рту, а не Азенальду выпала столь великая честь.

– Весь зал – один этот. Тесно. Крылья боль, – сказал бродяга и сделал очень грустное лицо.

– И как ты считаешь, я должен этого выпускать? – удивился Азенальд.

– Железо. Прочь железо! – Воот рубанул ребром ладони в воздухе.

Ещё и лицо такое воодушевлённое сделал!

– Ты сам-то почему никого выпустить не можешь?

– Воот нет ответ жизнь других, – почти связно ответил старик. – Воот себя не ответ. Как других?

– Не можешь отвечать за других, когда за собой уследить неспособен? Что ж, в этом есть какой-то резон. Хотя, знаешь… Надо иногда оставлять в стороне рассудительность и действовать, как велит сердце. Быть не просто смелым – безрассудно смелым. Чтобы спасти других, пусть и ценой своей жизни. Тогда душа будет спокойна, что ты сделал всё. Понимаешь меня, Воот?

– У, – кивнул бродяга. – Но нет. Воот нет любовь. Любовь люди, не Воот. Мужчина, женщина, сердце, боль, любовь… Мужчина?

Старик протянул тощую грязную руку к Азенальду.

– Женщина! – указал куда-то в неопределённом направлении. – Эээ… Эйвилин.

Эйвилин!

– Послушай, ты ведь колдуешь, – сказал рыцарь. – Сделай так, чтобы у меня были доспехи, меч, чтобы я оказался рядом с Эйвилин и защитил её. А потом мы уж как-нибудь отомкнём замки и выпустим Народец.

Воот склонил голову набок, а затем заявил:

– Не теперь. Мужчина – ожидание. Потом рядом женщина. Потом любовь – и свобода. Замки, железо, свобода, лестница, ворота. И полёт.

– Полёт?

– На этот. Этот, – Воот принялся размахивать руками, будто крыльями. – Этот тесно – крылья боль. А когда не боль, крылья мах, полёт, быстро полёт.

Азенальд выслушал торопливую сбивчивую речь и знаком попросил бродягу остановиться.

– Её там пытают.

– Тебе надо ждать, Азенальд, – внезапно сказал Воот совсем другим тоном. – Дождись темноты. Меч у тебя будет, а большего тебе и не надо.

Раздельно, жёстко сказал.

И Азенальд вдруг понял, что готов ждать до вечера. Да что там! Сколько Воот скажет, столько и прождёт. Он лег на узкую лавку, покрытую тощим тюфяком, и закрыл глаза.

И перед его усталым взглядом пронёсся сон. А может, это было видение. Тенвен шёл на поправку, Тенвен собирался в Эльмлинд.