Ведьма для Несокрушимого

Глава 24. Чего тебе ещё надо?

Вот. Она сказала, он согласился. Чего ещё она ждала?!

– Чего тебе ещё надо, Эйви? – спросила она у себя. – Неужто всё ещё не бросила свои мечты о любви?

Но себе врать – даже сложнее, чем другим. Видение до сих пор не покинуло памяти Эйвилин, и всякий раз, как она думала о нём, сердце будто кто-то вспарывал серпом. Острым, зазубренным, оставляя рану в форме полумесяца.

Любовь ей подавай, надо же. Любовь самого недосягаемого человека, какого она только видела. И дочку. Почему-то особенно эта часть видения была наиболее болезненной – настолько, что Эйви, работая, закусывала губу и то и дело вытирала глаза. Но её утроба, её руки, её грудь были пусты.

А работа тем временем ей досталась непростая, стоило на ней сосредоточиться, раз уж почерпнула сил с избытком. В деревне нашлось немало тех, кто болел – надорванные спины, больные утробы. Хуже всех была семнадцатилетняя девушка, недавно разрешившаяся двойней. Родители мужа уже отчаялись её спасти, родители самой роженицы из сил выбивались, чтобы выходить маленьких крикливых мальчишек. Эйви провозилась почти до ночи с этой бедняжкой – но всё-таки выходила и теперь страшно собой гордилась. От счастья муж молодки кинулся обниматься, но увы – обожания ведьме досталось не так уж много. Парень слишком любил свою женушку и все свои чувства расходовал только на неё. Родители его поглядывали на ведьму косо, кажется, не очень-то довольные счастливым исходом. Может быть, такое настроение у них было временно, а может, они хотели сыну другую судьбу и другую жену.

Это возмущало Эйвилин, но она помалкивала, боясь нечаянным словом навредить роженице. Хоть и хотелось ей внушить этим людям, что невестка у них умница и молодец, родила двух крикливых здоровых малышей и сама поправляется!

И только немолодая, изношенная работой матушка роженицы нашла для Эйвилин добрые слова и миску сладкой каши. Повитуха, помогавшая ведьме, колдовать не умела, но с радостью приняла несколько советов от Эйви на будущее.

Вот от матушки Эйвилин всё-таки сумела перехватить необходимой для жизни и магии любви. Кажется, у этой женщины этого чувства хватило бы на целый мир! Но малышам оно было нужнее. Эйви нашла в себе силы посмотреть на близнецов и убедиться, что с ними всё в порядке. Теперь, когда их молодая мама была исцелена, им оставалось только пить побольше молока из её груди и расти на радость ближним.

А Эйви, ощущая сосущую пустоту во всём теле, медленно съела предложенную кашу и поплелась в лачугу, которую им с Азенальдом выделили в деревне, и легла рядом с рыцарем. Он вроде бы спал. Эйвилин уткнулась лицом в забинтованное плечо, и Азенальд немного подвинулся, давая ей место на лежаке. Как хорошо было лежать рядом с ним!

Если б ещё не выражение жертвенного агнца на лице в тот миг, когда он согласился переспать с нею! Как же противно было видеть его! А ведь Эйвилин почти показалось, что Азенальд изменился… и что он её тоже любит.

Сейчас, в темноте, лиц видно не было. Только слышалось ровное дыхание. От тела шёл лёгкий жар – невзирая на все усилия Эйвилин, до конца лихорадка так и не оставила рыцаря. Ведьма, однако же, не стала применять к нему свою магию, просто склонила голову на плечо – осторожно, чтобы не причинить боль.

И прошептала:

– Всё-таки ты черствый чурбан и ужасная дубина. Когда же ты уже поймёшь, что я люблю тебя?

Сама не зная, хочется ей или нет, чтобы Азенальд это услышал. Замерла, когда его дыхание самую чуточку сбилось и сделалось чаще и глубже. С трудом перевела дух, когда тяжёлая рука обняла за плечи. Но больше – ничего. Азенальд, видно, спал крепче, чем она надеялась.

***

Утро заявило о себе так скоро, что Эйвилин поначалу даже не поняла, что оно наступило. Ей не хотелось открывать глаза и даже шевелиться, но она поняла, что рыцарь проснулся: заворочался, заёрзал и вдруг… склонился над нею и поцеловал в сомкнутые веки. Сначала в одно, потом в другое. Эйви почти перестала дышать, но не двигалась. Губы, тёплые и сухие, коснулись носа, скользнули по щеке к уголку её рта, замерли там – не прижимаясь по-настоящему, но и не отстраняясь.

Сердце застучало так, что Эйви подумала: ну вот, теперь-то Азенальд услышит этот заполошный звук и поймёт, что она не спит. Оно то проваливалось в яму, то грохотало, будто водопад, срывающийся со скалы в бездну! Щёки запылали, будто Эйвилин снова было шестнадцать и она тайком целовалась с соседским отпрыском. Но Азенальд как замер, касаясь уголка губ, так и не решался больше ни на что. Досадуя и сердясь на его нерешительность, Эйвилин чуть разжала губы и непроизвольно подалась вперёд.

Ох, Блистающий, как бы ей хотелось, чтобы рыцарь впился в неё жадным поцелуем! Уж она бы ответила, ещё как ответила! Да она укусила бы его, недогадливого и глупого, дубину паклеголовую, ходячее святое писание, боящееся настоящих отношений с женщиной пуще своего бога.

Но Азенальд лишь тихонько вздохнул, пригладил Эйви волосы на голове и поднялся с лежака.

– Пора вставать… ведьма.

Забыл только добавить «проклятая» или «порожденная злом», чтобы всё вернулось на круги своя. Ещё бы вспомнил, что он её поклялся инквизиторам доставить!

– Зачем? – спросила она, так и не открывая глаза.

Услышала его шаги – вышел из лачуги, стал топтаться где-то во дворе. Ох, она совсем не подумала, он же так долго лежал… Эйвилин слабо улыбнулась, досадуя то ли на себя, то ли на Азенальда.

Во дворе её встретила большая кадушка колодезной воды и глиняный кувшин. Рыцарь уже умывался ледяной водой, с шумом и брызгами, нещадно моча бинты. На нём была надета чистая рубаха длиной до колен… и, кажется, всё. Смену одежды им вчера ещё притащили добрые селяне. И как же отрадно было, что они, в большинстве своем – добрые! Простые, чуть наивные, почти бескорыстные. Почти – потому что, как выяснилось, всё же надеялись на магию ведьмы. Она не стала теряться и бояться, как в первый день в этом мире. Попросту объяснила, что погреба от крыс не заговаривает и лепреконов не отваживает, а умеет исцелять и иногда провидеть. Селяне были и тому рады: в их края ведьмы и колдуны захаживали не так-то часто!