Ведьма для Несокрушимого

Глава 26. Пожени нас

С того дня, когда Азенальд очнулся, прошло около трёх суток. Раны затягивались и исцелялись под присмотром ведьмы и ее колдовством, а те, что Азенальд получил еще раньше, уже вовсе не беспокоили. Эйви приходила только под вечер – днём рыцарь её считай и не видел. Порой она прибегала, осматривала выздоравливающего, едва касаясь его ран, и уносилась прочь – радостная, лёгкая, будто переродилась тут, в этом забытом всеми существующими богами селе. Может, как раз это её и радовало? Когда Эйви говорила о боге, ей словно становилось тяжелее жить. Это всегда озадачивало и печалило Азенальда.

Днём его собеседницей чаще всего делалась вдова Дживайн, охотница поговорить о продолжении рода и прочих семейных делах. Кажется, она решила, что её главная задача – это переубедить Азенальда в том, что обет безбрачия ему действительно нужен. Вдова постепенно стала основной слушательницей рыцаря, а он неустанно проповедовал ей истину о Блистающем. Единственном боге, которого знал.

Вечером одного из этих спокойных, мирных дней всё село отправилось на околицу жечь костры в честь солнцестояния – как самые настоящие язычники. Вдова Дживайн раз, наверное, сто спросила, не пойдут ли они чествовать лето, но даже у Эйвилин такого желания не было – она устала. А уж Азенальду и в голову бы не пришло участвовать в «бесовщине». Хотя нет… он уже больше не клял чужих верований, не шарахался прочь от представителей Народца и не называл Эйви «проклятой ведьмой». Он стал тих и всё больше прислушивался к себе. Вот уже полмесяца не был в церкви. Несколько дней как молился только по утрам, просыпаясь. Ел мясо и кашу, помогал вдове Дживайн, если просила и было по плечу, думал об Эйвилин, засыпал, устав от размышлений и испытывая непривычную слабость от ранений – «бодрящего» отвара ведьма ему больше не давала.

И вот тихим тёплым вечером он лежал возле дома на земле, глядя в небо. Плыли облака в жарких отсветах заходящего солнца, шелестели листья деревьев, шуршали травы. И бог ничем не давал Азенальду понять, что гневается на своего заблудшего сына. А ведь он привык, что жизнь – это череда испытаний и страданий, наказаний за то, что не прошёл искус… и новых истязаний взамен награды – если прошёл. Разве не ранили его в наказание за то, что он почти поверил в Воота – как в бога этих странных земель? Но теперь… теперь никто не карал и не наказывал ни за мысли, ни за деяния. Так, быть может, испытания наконец-то позади и можно спокойно и честно жить? Просто жить?

– И как же это понимать? Что будем делать… дальше? – спросил он сам у себя, а получилось, что услышала ведьма.

Она подошла, села рядом и спокойно ответила:

– Я не знаю, Азенальд. Давай останемся здесь. А может, найдем Воота или Сигейра, где бы они ни были, будем жить в дружбе и спокойствии. Сигейр неплохой человек, и уверена, что я бы с ним точно подружилась. Я даже могла бы выйти замуж за него!

Эйвилин упала рядом, доверчиво положив голову ему на плечо, и с необыкновенным оживлением продолжила:

– Замуж! Представляешь? Я могу выйти замуж и жить спокойно, без преследований и обвинений в ведьмовстве!

– Но этот Сигейр… Он тебя не любит! Ты его совсем не знаешь. И он тебя, – заметил рыцарь.

– А что поделать? Тот, кого я люблю, боится.

– Чего боится? – не понял Азенальд.

Он был занят своими мыслями. Выйти замуж! Эйвилин ведь и в самом деле может просто взять и выйти тут замуж за первого встречного! Или за второго, какая разница?!

– Он боится, что бог похож на сурового отца, который непременно высечет своего сынишку розгами, если тот внезапно скажет: «Отец, я ошибся, когда сказал, что никогда не женюсь! Отец, я женюсь!» Но сын забыл, что отец – это отец. В том смысле, что он-то сам прекрасно знает, откуда берутся дети. Сказавший, что люди должны продолжать свой род, не должен требовать от них забыть об этих словах! Это глупо. Люди зачем-то придумали, что богу угодны праведники и что праведность – это полный отказ от семьи. Я бы поняла, если б это был отказ от блуда – что ж хорошего, совать свои причиндалы в каждое дупло на пути, особенно если дерево против?! Но честно жить с любимым человеком, растить детей, посвящая их воспитанию всё свое время – чем плохо? Ведь это новые жизни и новые души. И в руках праведного человека направить их на правильный путь. Так почему, по-твоему, бог должен быть против?

Азенальд слушал, не перебивая.

Ещё с неделю назад он бы поддался иному греху, не похоти – он бы разозлился. Его обуяли бы гнев и гордыня! Но теперь уже он был не тот человек. И внезапно понял, что среди всех добродетелей очень долго обходил стороною одну: смирение.

Пытаясь как-то освоиться с новыми, неуютными мыслями, Азенальд окончательно ослабил бдительность. Эйви прижалась к его боку, и телу стало как-то особенно тепло и немного беспокойно. Рыцарь заёрзал на траве, а Эйви обвила его шею руками и заглянула в лицо.

– И вот он, тот, кого я на самом деле люблю, забил себе голову всякой богоугодной чепухой настолько, что я предлагаю ему любовь, а он взамен говорит, что готов пожертвовать собой. Но разве любовь – это жертва?

Азенальд повернулся набок и нерешительно обнял женщину в ответ. Провёл по спине, прислушиваясь к собственным ощущениям.

– Любовь – это всегда жертва, – убеждённо ответил он. – Ведь человек жертвует ради любви и семьи очень многим! Своей свободой, иногда – убеждениями. Жертвует временем, а многие женщины, у кого слабое здоровье, могут даже отдать жизнь. Но разве плотская любовь – не самое низменное проявление любви?

– А ещё от неё рождаются дети. И именно от плотской, потому что от духовной получилось разве что у Великой Матери. А разве дети – не самые невинные создания?

Азенальд покачал головой.

– Всё не так просто, как кажется. И по сей день я уверен, что клятв нарушать нельзя. Клятва – веление души, совести, а разве можно договориться с собственной совестью?

– Но что, если это было неправильное веление и ты уже это понял? Неужели так всю жизнь потом и мучиться, следуя ложному пути, на который тебя поставили твои чувства, которых уже нет?