Ведьма для Несокрушимого

Глава 32. Эпилог

Мягкая, тёплая осень трудилась вовсю. Она сшивала на небе тучи острыми иглами дождя, оставляла на мостовых города Фадлинда лоскутки светлых лужиц, несла куда-то целые охапки пёстрых листьев.

Эйвилин отошла от окна и повернулась к столу, за которым, болтая ногами, сидела на скамье Мириэлла. Ноги девочки не доставали до пола примерно на три пяди. В прошлом году ноги были куда короче и пухлее, и лицо дочери было круглее. И вьющиеся мелкими кудряшками волосы в последнее время заметно потемнели. В чертах этого милого личика угадывались как точёные отцовские черты – чуть длинноватый нос, высокие скулы, выразительные брови – так и материнские: крупный рот, большие синие глаза с длинными темными ресницами. Вырастет – будет такой красавицей, что сердца начнут замирать при одном только взгляде на неё.

Материнское сердце уже замирало.

Ещё когда Эйвилин почувствовала, что наконец-то беременна, ещё когда первый рейд охотников накрыл их в деревушке Каендрив. Тогда едва не пострадала добрая вдова Дживайн – впрочем, она уже не была вдовой, вышла замуж и ходила на сносях. Охотники сперва приняли её за Эйви, напугали, и только когда сама ведьма вышла на шум – поняли свою ошибку.

Ох и разозлилась тогда Эйвилин!

Вспомнив об этом, ведьма мрачновато улыбнулась. Ха! Не стоит злить ведьму на пике силы. А сил у неё тогда было предостаточно! Нельзя злить ведьму, нападая на беременную женщину, которую эта ведьма с трудом исцелила. И уж тем более угрожая ей самой – и её нерождённой дочери. И если б не Азенальд, милосерднейший из всех живущих и живших когда-либо людей, Неправые Охотники, возможно ушли бы из Каендрив – но не полностью. Оставили бы кое-какие части гнить на земле.

А так, милостью рыцаря, Охотники ушли притихшие, проникшиеся новой верой.

И с той поры Азенальд Несокрушимый стал Азенальдом Проповедником. То, чего не сумел Воот, то волшебство слова, которое старик так тщательно пытался спрятать – звучало на площадях. И если раньше не было в этом мире такого, чтобы слово звучало, словно музыка, а пение псалмов звенело прекраснее самых чудесных песен – то теперь, благодаря Азенальду, всё переменилось.

Он пел о любви. Люди внимали. И, кажется, многие сердца становились действительно добрее, а души – чище.

Быть может, не все, наверняка не все. Есть ведь на свете души, глухие ко всему прекрасному, есть на свете по-настоящему жестокие люди, но мир явно становился лучше и светлее с каждой такой проповедью.

Нападения на Эйви стали реже, но ведьма с замиранием сердца ждала, что будет дальше. Воот ясно дал понять: его и их с Азенальдом магия вся, до капли, сосредоточится в новорожденной девочке. Как тогда защищать её?

Но рыцарь, её рыцарь без страха и упрека лишь улыбался.

– Я столько лет прожил без магии, что сумею защитить тебя и наше дитя даже голыми руками, – говорил он.

Когда подошло время родов, они переехали в Фадлинд – большой город, окружённый крепкими стенами. Здесь Эйви нашла целый цех ведьм-целительниц, основавших дом исцеления, и примкнула к ним. Вопреки уверениям Воота, своя магия, магия ведьмы-целительницы и предсказательницы, у Эйви осталась. Всё такая же не слишком могущественная, но ровная, словно огонек свечи в доме, где нет сквозняка. Сам Азенальд не утратил таланта проповедника, и слова его, хоть и перестали по-настоящему менять реальность, тем не менее доходили до очерствевших сердец и находили там отклик.

Но он не остался проповедником, а стал помощником начальника городской стражи. Когда родилась Мириэлла, охотники остались по ту сторону крепостной стены. В Бранигриме они всё-таки были вне закона. Их отряды никак не могли попасть в Фадлинд, и потому охотникам оставалось лишь подсылать наемных убийц поодиночке или по двое, а с такими Азенальд справлялся.

Шло время, и вот уже Мириэлле исполнилось пять лет, и она сидела на лавке, и ноги её не доставали до пола… А к горлу внезапно подкатил комок.

Эйвилин прикрыла глаза и схватилась за край стола.

– Мам? – спросила дочка. – Всё хорошо?

– Всё хорошо, – от слов Мириэллы, таких простых и обыденных, ей и впрямь стало чуть получше.

Но перед глазами уже смазывалось, плыло, смывалось – а когда видение обрело чёткость, Эйви опустилась на колени.

– Только не так! Только не сейчас! – взмолилась она неведомо кому.

Входная дверь скрипнула. На пороге стоял мужчина в серой одежде – руки в рукавах, глаза прячутся в тени широкополой шляпы. Такое краткое расстояние от видения и до реальности, что Эйви даже осознать не успела: вот сейчас их убьют. Она только вскочила с колен и загородила собой дочь. Так и стояла, сжимая кулаки, готовая драться – ногтями, зубами, чем угодно, только бы не позволить убить или украсть ребенка.

– Мама, смотри! Дядя светитфя! Он такой добрый и фветлый! – сказала Мириэлла, шепелявя. – Хочешь повавтракать с нами? У нас пфённая кафа с тыквой и свежие лепёфки!

На лице человека появилось странное выражение. Вернее даже сказать – выражение на его лице изменилось. От холодной сосредоточенности через недоумение и непонимание – к вежливой и чуть нерешительной улыбке.

Человек снял шляпу и оставил на пороге перевязь с полудюжиной метательных ножей. И склянку с чем-то густым на вид и тёмным. И тонкий, почти как спица кинжал…

– Знаете, никогда не любил кашу, – признался он. – А вот от лепёшек не откажусь.

И лицо у человека было безмятежным и светлым.

Азенальд ворвался в дом спустя мгновение после того, как Мириэлла разломила лепешку и протянула половину убийце. Тот даже не успел взять из рук девочки хлеб, как на него налетел рыцарь, схватил за шиворот, в ярости оторвал от лавки и приподнял, чтобы заглянуть в лицо.

– Отец, ну отпуфти его, – попросила девочка. – Он хорофый, совсем хорофый!

Убийца поднял руки – раскрытые ладони в знак того, что у него нет злых намерений.

– Простите, господин, – сказал он. – Я ни за что не причиню вреда вашей семье. Скорее умру, чем…