Ведьма, ёж и неприятности

Глава 8

Ёж горемычный, но геройский

Прошло больше двух часов, прежде чем мне удалось подлечить фамильяра. Маленькое тельце впитывало мою энергию, словно губка, но никак не расслаблялось, не становилось теплее. Я использовала самые мощные заклинания, и уже хотела пойти к Демиду. Даже подлого Люську готова была просить о помощи, лишь бы спасти малыша! Пусть колючка ворчливый, занудливый нытик, но он мой нытик!

Впервые я ощутила не только ответственность за него, но и что-то похожее на привязанность. Мне больше не нравилось ощущение пустоты в доме, не хватало противного хрипловатого голоска, жалующегося на всё подряд. И дело было не только в связи фамильяра и ведьмы. Я, кажется, стала привыкать к иглопопику.

― Стефаниус, ну, пожалуйста, очнись! – я в отчаянии взяла малыша на руки и прижалась щекой к носику, который должен быть мокрым, но оставался ледяным и сухим. – Не смей умирать, врединка моя!

Смахнув навернувшиеся слёзы, зашептала заклинание снова. Из рук полились искрящиеся, яркие потоки энергии, магия окутала нас обоих. Время шло, я повторяла слова силы, всё так же прижимая к себе ежонка. И наконец, его нос дёрнулся, глазёнки чуть приоткрылись.

― Чудище... – прошептал он и куда-то слабо махнул лапой, но опять отключился. Правда, теперь уже уснул.

Я продолжала вливать в него врачующую силу и чувствовала, как дыхание малыша успокаивается, тело приходит в нормальное состояние.

Устроившись в кресле-качалке, положила фамильяра себе на колени, закутав в одеяло. Сначала привязка, потом шишига, теперь это... День прошёлся по мне, как стадо лосей по нежной фиалке. Хотелось спать, так что накинула охранные чары на дом и задремала, зная, что сюда никто, кроме Демида, не войдёт.

***

― Проснулась наконец, горе луковое?

Я ещё толком глаз не открыла, а ёж уже недовольно бухтел, сопел и ёрзал у меня на коленях. Потёрла глаза и глянула на своего колючку – бодр, сердит, а нос снова мокро блестит и мелко подрагивает, пока его хозяин к чему-то принюхивается.

― Здоров? – на всякий случай поинтересовалась и протянула руку, желая убедиться. От ладони брызнули зелёные искорки и растаяли. Стефаниус был в порядке и больше не нуждался в моей подпитке.

― Поживу пока, – проворчал он. – Даже странно, что ты так хотела меня, ненужного фамильяра, спасти. Прямо плакала, причитала... – он тоненько и слезливо принялся передразнивать: – Ах, ёжинька, не помирай!.. Ох, да на кого же ты меня покинешь, сиротинушку?.. Очнись, моё сокровище!.. – он глянул так, словно обвинял в преступлении. – Я слышал!

― Эм-м... Если слышишь то, чего нет, так это бред горячечный, – хмыкнула я, подхватила «сокровище» и отпустила на пол. – А теперь скажи-ка мне, что тут стряслось? Почему я прихожу домой и нахожу тебя, забившегося в угол и полуживого? Только не говори, что твоя тонкая душевная организация не вынесла привязки к ведьме, и ты почти умер от переживаний.

― Переживаний хватило... И привязка эта отвратительная меня бесит! И вообще... Куда вот ты ушла? Бросила одного, без еды! Ждал-ждал, а потом шарах! Как шишкой промеж глаз! Лицо твоё померещилось, испуганное, бледное, и будто рвёшься ты из оков каких-то, а ещё за кого-то у тебя душа болит так, что даже мне страшно сделалось. Словно помирает кто-то, а ты помочь хочешь, но не можешь. Ну, а я что?.. Сердце-то доброе, душа отзывчивая, характер мягкий... Распереживался за тебя, даже готов был на помощь бежать... И вдруг такая усталость навалилась, как силушка вся моя вытекла. Прямо лапы не держали! Короче, пополз тихонько в свою корзинку. Испугался, подумал, ну, всё, финал, могильный камень сверху. Уморила меня ведьма голодом, уже и видения предсмертные пошли... Так и помру горемыка-сиротинушка, во всём свете никому не нужный. Бедный, бедный ёжинька Стефаниус, существо разнесчастное!..

― Так, с горемыкой, понятно, – прервала я поток стенаний. – Заодно и со связью нашей разобрались. Ты, стало быть, подпитывать меня можешь. И, судя по всему, только когда я не себе помочь хочу, а кому-то другому.

― Подпитывать? – подскочил мой сиротинушка и растопырил усы, зафыркал в ярости. – Это что же, ты будешь из меня силушку пить, как упырь кровь? Да ты... Ты... Что удумала упырица окаянная! Знал, знал я, что нельзя сюда с тобой идти! Это ты сразу так задумала, когда на меня свалилась! Ох, бедный я животинушка, так и сгину в расцвете лет! – ёж плюхнулся в корзинку и принялся тереть лапками глаза, очень натурально пустив слезу.

― Так ты же сам захотел помочь! Я тут при чём? Кто распинался про сердце доброе и прочие мягкие органы? – усмехнулась я. – И спасибо, кстати, за помощь. Из оков я, и правда, рвалась. Справился со мной проклятый бычара, а ещё он шишигу едва не прикончил. Вот её я и хотела вылечить, и сама бы, наверное, не справилась. Так что можешь собой гордиться, геройский ёж. Ты жизнь сохранить помог! А не случись у нас привязки, кончилась бы шишига скорее всего...

Стефаниус глянул так, будто ждал подвоха, оценил мою серьёзность, и приосанился, нос чуть приподнял.

― Ну, что же я, совсем без понятия, по-твоему? Если надо, так и подсобить могу, ради дела. Да и не так я и устал, вообще-то, – острый нос окончательно задрался к потолку.

Видели когда-нибудь ежа, преисполненного величия? Нет? А я видела. Незабываемое зрелище. Ещё бы корону, да цепь золотую на шею, и чисто король! Правитель Величавца, страны нашей, даже близко не стоял по представительности, я его раз в Академии магии видела. Ёж – это мощь, сила и гордость! Эх, пробрало даже...

―Вот только нашла я тебя не в корзинке, – спустила его геройское колючество с небес на землю. – И упадком сил твоё состояние не объяснить было. А ещё, ты куда-то лапой показывал и чудовище поминал.

― А, это... – последний раз шмыгнув носом, фамильяр снова удобно устроился на толстой попе. – Так было чудовище. Шёл я в корзинку, и тут, – ёж втянул голову в плечи и растопырил лапы, понизив голос, – темно стало, как вечер наступил. Глянул в окно, думал, может, туча набежала, а там... Ох, страху натерпелся я! Паучара огромный, лапы, как твой посох! И всеми глазами красными на меня смотрит! Я сперва замер от ужаса, а потом, откуда и силы взялись, побежал в тот угол, да только каждый шаг тяжелее давался. Холодно стало, в глазах потемнело. И страшно, Радка... Как же было страшно, думал, помру уже. А потом темнота... – закончил он совсем замогильно.