Ведьма и 7 принцев тьмы

Глава I — «Время не помнит тех, кто не хочет»

Аврора открыла глаза на мокром асфальте под фонарём, вдыхая запах дождя и промозглой памяти — пустой и чужой. Кудри норовили вцепиться в лицо, зелёные глаза слепо искали ориентиры, а ладони не сразу узнали свои силы: пальцы дрожали, но не от холода. Где она? Что случилось?

На шее висел амулет. Я провела ладонью по металлу — он был холоден, но в глубине держал слабое тепло, словно кто-то дышал через ткань. Амулет не казался украшением; он выглядел как печать, строгая и простая, и в нём было что-то чужое и одновременно знакомое, как слово на языке, которым ты когда-то прошептал «мама», но не помнишь, когда.

За углом продавец лепёшек махнул рукой, услышав чей-то рык — обычные звуки мира — и на мгновение мне стало трудно поверить, что эти звуки когда-то были моими. Я встала, шатаясь, будто сошла с корабля, и люди вокруг меня были живыми и слишком занятыми. У них не было времени на чудеса и на потерявшихся; но они казались такими добрыми в своём невнимании.

«Аврора?» — голос прорезал городскую серую плёнку. Три фигуры выпрыгнули из тени переулка: Мира — с распущенными волосами и глазами, полными неугасаемых надежд; Даниил — высокий, с лицом, в котором билась усталая жестокость; Зоя — туго закутанная, всегда наблюдающая.

Они смотрели на меня не так, как смотрят на прохожих. В их взгляде была смесь облегчения и чего-то, что запомнить было тяжело — благодарность и испуг одновременно.

— Ты где была? — спросил Даниил так, будто каждое слово могло повредить её хрупкую скорлупу. Его голос дрожал, и это дрожание проникало в меня.

Я хотела сказать «дома», но слово тонуло в пустоте. Внутри мозга лежали только кусочки: запах горелого дерева, холод ладони на руке, силуэты на холме, которые не были людьми, а были чем-то, похожим на нож. Короткая искра — и она таяла. Я теряла нить между тем, что было «до», и этим утром.

Мы шли тихо. Мира держала мою руку, как будто уход за мной был священным долгом. Я принюхивалась: город пах картофельной кожурой и мокрыми газетами. В голову то и дело лезли обрывки, словно кто-то щёлкал выключателем: стопка темноты — семь силуэтов, вспышка света, дверной проём в воздухе. Запах дыма приходил словно волна и уходил, не давая формы.

И вдруг перед глазами промчалась искра: запах дыма — вспышка, шесть или семь силуэтов, холод во рту; образ, который возвращался как эхо.

Свернув за прилавок с книгами, мы наткнулись на тень — не ту, что бросает стол, а плотную и живую. Она скользнула по стене, и в этой тени дрожал голос, приглушённый, вкрадчивый: «Лучше уйти отсюда». Чужая рука — тёплая и уверенная — легла мне на плечо. Амулет на шее загудел и вдруг стал горячим, как если бы внутри его кто-то разжёг огонь.

Человек в плаще держался в тени, лицо его было закрыто; он казался старше, чем хотелось бы верить, и в его движениях было много решимости. Я почувствовала к нему доверие, которое не заслужила и не понимала. Даниил стиснул кулаки; Мира спросила, кто он такой, но тот только кивнул и растворился в толпе. Когда он ушёл, его прикосновение всё ещё горело на моём плече.

Прикосновение руки — тепло, затем укол неизвестности, амулет, который нагрелся до живого.

Мы вернулись в гильдию, куда ходили люди с разными рисками и страхами, и где правила были выстроены как стены крепости. Элора — серые глаза, волосы, собранные тугой прядью, — сидела на своей высокой лавке и глядела на нас так, будто пыталась прочитать карту по лицам. Её голос был ровным, как будто она разливала воду по тонким сосудам: «Запрещено читать чужую память. Это первое правило».

Я услышала это и ощутила, как что-то внутри сжалось. Чтение чужой памяти — запретная магия, с которой связывали спасение или уничтожение. Элора не любила объяснять, но в её словах была и забота, и страх: «Мы не станем терзать тебя ради любопытства. Но мы не оставим и без защиты».

Они сняли у меня амулет, положили на стол, и он отозвался лёгким звонком, когда Элора прикоснулась. Из угла мастерской доносилась старая песня — кто-то успел затянуть моток шитья. Мы опрокинули карту города, говорили тихо и так плотно, чтобы не привлечь лишних ушей: кто пойдёт к Марцеллину в библиотеку, кто проверит Доки, кто — Рынок. Каждое имя было как лезвие: повредить его — означало пролить кровь.

— Ты должна понять одно, — сказала Элора, глядя прямо мне в глаза. — Твоя история может быть дверью. Мы не знаем, что там, но знаем, что есть силы, которые охотятся за такими дверями. Если кто-то узнает правду целиком, он сможет открыть то, что лучше оставить запертым.

Её слово — «ключ» — упало на меня как кусок льда. Оно пронзило тишину и заставило амулет в ладони слегка тянуться, как если бы внутри него жил чей-то маленький мотор. Я почувствовала, как в груди неожиданно встала твердь: я — не просто человек, я — возможная причина войны, и это знание было слишком тяжёлым для меня.

В гильдии шёпоты перемешивались с деловой суетой. Мне предложили остаться под присмотром, но я чувствовала, что это просто перестановка других цепей. Я не хотела быть поводырём чужих страхов. Мне хотелось понять, кем я была до того, как мир разошёлся по швам. Но где искать начало, если начало уже неизвестно?

Перед тем как идти, я снова положила ладонь на амулет. На миг в моей голове промелькнул образ: семь силуэтов на холме, как свечи; свет, который резал небо; дверь, что открылась в воздухе. Это было коротко, но достаточно, чтобы показать, что где-то остался ключ. И искра — та самая — снова погасла, оставив меня с решением: идти искать ответы или прятаться в том немногом, что осталось.

Мы распределили задачи. Кто-то пойдёт к Марцеллину, чтобы спросить о Свитке Имён; кто-то проверит доки, где нашли странную ткань; я поеду на рынок и постараюсь услышать то, что обычные уши пропустят. Элора смотрела на меня с той смесью строгости и мягкости, которую испытывают люди, когда доверяют другому свою крошечную жизнь.

На пороге гильдии я оглянулась на улицу: мир продолжал свой простой ход, и в этом ходе было и утро, и хлеб, и дети, которые играли в мяч, и старики, которые вздыхали, глядя в небо. Иногда цена — это то, что ты платишь, не замечая порой.