Ведьма и ее волк

20.1 Память

Мертон пел, как соловей.

Про милостивую Королеву, про сговор с Эпархом, обеспечивающим ей святость и регалии, про люци, которые тайком входят в столичный дворец под личинами слуг, пажей и рыцарей. Под видом людей, на которых никто не смотрит дважды.

Про Ульриха, которому страх потерять сильного богатого союзника застил глаза. Королева брезговала старым волком и использовала вслепую, и тот поверил. Собственными руками поставил ловушку на своего ненаглядного мальчика, который променял крепкий политический брак на полумертвую ведьму королевских кровей. Трухлявый пень искренне верил, что Королева просто желает очернить миледи Бэкфорд и получить любовь Князя, который разочаруется в своей возлюбленной. Бедняге на старости лет мозги совершенно отказали.

Но больше всего он пел про Анабель. Бумажно-тонкую, волшебно-хрупкую, ненавистную Анабель. Ту, что смотрит с пренебрежением и выкидывает перчатки после его поцелуя, с насмешливой лаской принимает ухаживания графа Рени и разрешает недостойному оборотню ехать в своей карете. И неважно, что на голове у мохнатой нечисти корона.

А ведь он, новоявленный граф Мертон, желал взять ее супругой. Он просил ее жизнь у Королевы, не побоялся, не отступил, а эта прелестная тварь просто строила ему глазки, а сама якшалась с волками. Поди, и в постель пустила… А он бы научил ее покорности, научил угождать господину в альковных удовольствиях. Уж тогда бы не посмела она смотреть на него… так.

Взгляд заволокла кровавая дымка. Что-то хрустнуло в руке с противным скрежетом, а после с силой тряхнуло. И еще раз. Всплыло под носом обеспокоенное лицо Криса. Реальность отдалилась, а после тяжелое и обмякшее вырвали у него из рук, с силой почти притиснув к стене. Князь вглядывался в что-то взволнованно говорящего Криса, но не понимал ни слова, все перекрывал дикий женский вопль, от которого нервы узлом заворачивались.

А потом он обнаружил себя сидящим у стены, свесив голову и широко расставив колени. С волос лилось… вино? Вино. Между прочим 207 от рождества сантарийского боженьки, сто грамм коего приравнивалось к манне небесной. Останки пятилитрового бочонка грустно усеивали пол камеры. Рядышком прилег отвратный граф Мертон. Судя по свернутой набок голове, бедолага преставился.

— Знаешь, что, Княже? Не дело на девок бросаться. Ладно боров этот, уж все выболтал, но девица-то еще слова не сказала.

Крис метался по камере раненным зверем.

— А что я этой вашей фейри в короне скажу? Что ее подданный не вынес волчьего патриотизма?

Князь покачиваясь встал, еще немного придерживаясь за стену, и тяжелым взглядом обвел пространство. Полуобморочная дева слабо попискивала, а в камере кроме Криса и Андреса стоял виноватый Колман. Похоже, именно он осчастливил его бочонком по голове.

— Эта девочка… Принцесса. Она твоя самка? — Андрес бросил на него короткий взгляд и медленно склонился над Мертоном, дежурно приложив пальцы к шее.

После прихватил за шкирку и отволок в противоположный угол. Девица, мимо которой проехалось тело, мелко затряслась и наконец окончательно замолкла.

Лицо Криса просветлело. Преступление против избранной волком девы карались жестко и беспощадно. В этом случае закон Виргини беспощадно превосходил закон любой страны, какой бы дипломатичной не была волчья дипломатия.

— Это хорошо! — воскликнул он с энтузиазмом, и тут же сдулся. — Но очень плохо. К тебе, знаешь ли, Королева в самочки набивается.

— Переворот? — уточнил Колман.