Ведьма и ее волк

24.2 Кукла

Он перегнулся через меня, удерживая дверцу закрытой, и я увидела его лицо буквально впритык, располовиненное на свет и сумрак утреннего солнца, заглядывающего в окно повозки.

— Перестань, — положила ладонь ему на щеку, почувствовав, как он вздрогнул. — Это моя страна, мои люди, я должна помочь им хотя бы в той малости, в которой могу.

Верно. Я не имела права на месть, на обиду и на скорбь, и даже наматывать сопли на кулак права у меня не было. Маленькими шажками я двигалась к цели, и эта ревущая девчонка была одним из таких шажков.

— Давай не будем ссориться, — продолжила поколебавшись, — Если нам суждено провести вместе эту жизнь, давай не будем делать ее невыносимой. Думаю, я могу мириться с твоими особенностями, а ты сумеешь принять мои. У меня их совсем немного.

К моему шоку, Аяз вдруг прислонился лбом к моему лбу и замер на несколько секунд, словно пытаясь взять себя в руки. После резко выпрямился, одновременно выпустив ручку дверцу, и та снова распахнулась.

— Поступай, как знаешь.

Он отвернулся к противоположному окну повозки, но я успела увидеть и понять, насколько он уязвим и травмирован за свою недолгую жизнь. Нелюбовь отца, почти непристойная в своей откровенности ненависть мачехи, любимый младший брат, поцелованный солнцем, одаренный талантами, отжимающий у Аяза последние крохи благосклонности придворных ияссов. Отец, отправил его сюда, даже не озаботившись нормальной охраной, словно заранее подписал ему смертный приговор.

Аяз затравлен и в отчаянии. Как и я.

Пожалуй, женщинам, не стоит видеть мужчин в таком состоянии.

Я быстро повернулась к ошалевшей девчонке, все еще хлопающей глазами от странностей господ, которые то приглашают в карету, то гонят прочь, и поманила рукой.

Слава богу, девочка оказалась сообразительной. Юркнула внутрь, дернув за собой младшую сестренку, и забилась в самый уголок, затихла, как мышонок.

— Благодарствую, милостивая леди, век доброту вашу помнить буду, — хотя на дороге девочка орала знатно, сейчас ее голосок был едва слышен.

Я хмуро улыбнулась. Скажет тоже. Век! Дай бог мне просто прожить эту неделю.

После снисходительно кивнула и выглянула в окно, на одного из ияссов, правивших повозкой:

— Гони вдоль западной стены, пока не прикажу остановиться.

Тот послушно улыбнулся, с веселым свистом стегнул запряженную кобылу по хребту, и та мгновенно сорвалась с места, заложив вираж на пыльной дороге. Остальные ияссы — закутанные в плащи черные изящные птицы — сорвались следом на конях, с гоготом обдавая пылью и пожухшей травой самодовольную городскую охрану. Аяз тут же высунулся в окно с воплями, что не дрова везут, а высокородную леди и собственно его, тоже далеко не деревянного.

Женская часть повозки, включая меня, безропотно вцепилась в доступные поверхности, стремясь удержать равновесие. Хорошо было только младенцу, которого совсем уж укачало и он благостно сопел на груди у девочки.

Я напряженно смотрела в окно, отсчитывая столбовые ориентиры, и на пятнадцатом выкрикнула:

— Вправо! — а после в упор взглянула на няньку: — Давай.

Лихой иясс на козлах без единой паузы ломанулся вправо и затормозил только у стены, которая хоть и сворачивала, но не прерывалась.

Нянька одновременно с диким торможением откинулась на сиденье, запрокинув голову, и зашептала слова древнего дара, известные лишь тому, кто умеет им управлять. Я же, с трудом балансируя на подножке, выскочила из повозки и рванула к стене. К счастью, иясс остановился совсем близко.

Взгляд еще на бегу нашел алый кирпич, выделяющийся на стене, как солнце, упавшее в черное озеро. Пальцы заскользили по неровным граням, отсчитывая те же пятнадцать в обратную сторону и еще столько же вниз, к самой земле. Маленький, едва заметный, треугольный осколок, словно ошибочно впаянный в стену наравне с крупными и ровными собратьями, легко ушел в паз при нажатии.

Кусок травы рядом со мной провалился внутрь, а малая часть стены со скрипом ушла вниз. Повозка хоть и не без труда, но протискивалась в ход.

Я вернулась к новоявленному вознице и легонько тронула его за плечо:

— Поезжай за мной, только медленно, чтобы кони не громыхали.

Тот перевел на меня остекленевший взгляд и послушно тронул повозку с места. С края губ у него стекала нить слюны, а глаза, как у слепого, смотрели в никуда.

Мы шли вереницей. Я, повозка, притихшие птицы, словно уснувшие верхом на лошадях.

Стена была не особенно большой, и мы преодолели ход всего за несколько минут, выйдя у старого, но еще крепкого домишки в прованском стиле.

Его построил еще мой дед, оформив на боковую ветку по линии супруги. Чисто юридически этот домик принадлежал сейчас мне. Я тот самый, неучтенный наследник, седьмая вода на киселе, которая получила все льготы рода, просто потому что в живых никого не осталось.

Забавно, что раньше я никогда не рассматривала свои юридические привилегии, как естественную силу.

Минут через десять, когда я уже закрыла проход и успела осмотреть заросший садик около дома, ияссы и испуганные девочки в повозке пришли в себя. Встряхнулись, осматриваясь вокруг. Плохо пришлось только няне и Аязу, которого стошнило прямо под колеса повозки.

— Тебе есть куда идти? — спросила девочку, помогая той выбраться из повозки.

Та испуганно и восхищенно заозиралась, после опомнилась и чуть пожала худыми плечиками:

— Мамка померла, а отец пьет. Он обещался встретить нас там, замолвить словечко, а не пришел. Видать, опять запил.