Ведьма и экзорцист

Пролог

В воздухе «Грота» висела не просто взвесь от табака и плохой вентиляции. Эта субстанция была древнее, сложнее. Она впитывала в себя выдохи посетителей — горькие, усталые, пьяные; поглощала отсветы керосиновых ламп, дрожащие в лужицах пролитых напитков; консервировала обрывки шёпота, звук застёгивающихся кобур и тихий звон стекла. Это был физический архив забвения.

Бар находился в подземелье бывшего банковского хранилища. Стены, сложенные из потемневшего от времени гранита, не пропускали ни дневного света, ни городского шума, ни чувства времени суток. Здесь всегда царила искусственная, законсервированная ночь.

На стойке, отполированной тысячами локтей, рядом с привычным беспорядком — салфетками, пепельницами в виде черепа, картой вымышленных островов — покоились два предмета. Их соседство было вызовом самой логике, осквернением обеих традиций, которым они служили.

Первый — записная книжка в переплёте из кожи, обработанной неизвестным способом. Материал отливал синевой глубоководного льда, но на ощупь был тёплым. Углы были стёрты, застёжка из матового металла, похожего на висмут, всегда была расстёгнута. Если заглянуть внутрь, взгляд упирался в хаос: формулы, выведенные серебряными чернилами, соседствовали с диаграммами, напоминавшими органы неизвестных существ, а на полях цвёл лес яростных, колючих пометок. От страниц исходил запах грозы над пустыней — озона, раскалённого песка и сухой гнили кактуса.

Второй — небольшой стеклянный фиал с притёртой стеклянной же пробкой, оплетённой по горлышку тонкой медной проволокой. Внутри находилась жидкость такой неестественной прозрачности, что казалось — это пустота, облачённая в форму. В ней не было ни пылинки, ни пузырька. Если долго смотреть, в глубине можно было уловить слабую, пульсирующую точку света, похожую на далёкую звезду. От фиала веяло холодом глубинных пещер, где никогда не ступала нога человека, и тишиной, настолько полной, что она начинала звучать.

Между ними на древесине стойки зияло пятно. Оно не было ни грязным, ни липким. Это было абсолютное отсутствие чего-либо — цвета, текстуры, жизни. Глядя на него, взгляд словно проваливался в узкую, бездонную щель в самой реальности. Бармен, человек с лицом, напоминавшим выбеленную ветром и солнцем кость, никогда не пытался его оттереть. Иногда он проводил по нему ладонью, не касаясь, будто проверяя исходящий от пустоты холод.

Говорили, что эти предметы лежат здесь с тех пор, как открылось заведение. Что их владельцы являются одновременно и его первыми, и самыми вечными клиентами. Их противостояние стало частью интерьера, таким же неотъемлемым, как трещина в потолке или призрак мелодии, который иногда слышится из угла, где никогда не стоит музыкальная шкатулка.

История эта передавалась вполголоса, обрастая невероятными подробностями. Но суть её была проста и циклична, как смена времён года в мире, лишённом солнца. Она не заканчивалась. Она делала паузу. И каждый, кто знал о пятне на стойке, понимал: пауза подходит к концу, когда от него начинает исходить едва уловимое, сухое потрескивание, будто лёд под давящим весом.