Ведьма и экзорцист в академии "Луны"

Глава 2

Итак, решение принято. Местом нашего бракосочетания станет моя родная деревня. Не знаю, какие именно доводы — земные или иные — склонили чашу весов в пользу моих родителей, но я не исключала, что матушка применила свои особые, почти гипнотические уговоры, в которых слышались отголоски иного знания.

На подготовку — всего семь дней. Семь отсчитываемых ударами сердца суток, которые семья Авеля проведет под нашей крышей, в летнем домике на окраине сада. Погода благоволила, будто сама природа соглашалась на этот союз. А я… Я ждала этой недели с трепетом, смешанным с надеждой. Семь дней, чтобы изучить друг друга, прежде чем мы навеки станем друг для друга законом и судьбой.

Мы проводили вместе почти каждое мгновение. И с каждым часом мое сердце, вопреки всем внутренним запретам, все глубже увязало в тихой заводи его спокойствия. Я начала тайком рисовать в воображении картины будущего: нашу общую жизнь, теплый очаг, детский смех в комнатах — простые, недостижимые для меня человеческие радости.

Его внимание было подобно мягкому, но настойчивому свету, постепенно растворяющему тени моей отчужденности. Он не ломал преграды, а словно обходил их, окружая меня тихой, ненавязчивой заботой. Каждое его слово, полное искреннего интереса, было как осторожный шаг навстречу. Он спрашивал не только о свойствах мандрагоры или плакун-травы, но и о моих мыслях, о том, чего боюсь и о чем мечтаю. В его взгляде я видела признание: он видел во мне женщину. И от этого признания становилось и сладко, и страшно.

Тот поцелуй случился в Зачарованном лесу — месте, где даже воздух дрожал от скрытых сил. Мы искали редкую лунную росу, что собирается лишь в чашечках серебряных колокольчиков перед самым рассветом. Лес молчал вокруг нас торжественным, почти священным молчанием, нарушаемым лишь перешептыванием листьев.

У ручья, чье журчание звучало как древнее заклинание, он протянул руку, чтобы помочь мне переступить через влажные, скользкие камни. Наши пальцы сплелись, а взгляды — встретились и замерли. В его глазах, цвета темного меда, я увидела не просто симпатию. Увидела вопрос, робкую надежду и ту самую искру, что способна сжечь все предосторожности.

Воздух сгустился, стал сладким и тягучим, как сироп. Я почувствовала, как кровь ударила в виски, а дыхание застряло в горле. Он медленно наклонился, и я не отпрянула. Весь мир сузился до точки соприкосновения.

Его губы коснулись моих с невыразимой нежностью. Это не был поцелуй страсти. Это было признание. Доверчивое, чистое, как тот самый первый луч, который мы искали. Прикосновение, в котором была жажда не обладания, а познания. В этом миге не было лжи, и это было самым обманчивым из всего. В его тепле, в этом тихом вопросе, я позволила себе на мгновение забыть, кто я на самом деле. Позволила почувствовать себя просто Вайолет — любимой и желанной.

Авель, казалось, находил особенную радость в том, чтобы сопровождать меня. Он с неподдельным интересом наблюдал за приемами, помогал подавать отвары, утешал испуганных детей. Пациентов было много, и его готовность быть полезной трогала меня до глубины души, одновременно усугубляя муки обмана.

Самым тяжким испытанием стало сокрытие моей сути. Я была как струна, вечно натянутая до предела. Каждое движение рук, каждый взгляд требовал контроля. Я позволяла себе лишь крохотные, невидимые миру всплески силы — чтобы вода в кружке быстрее остыла, чтобы рана чуть уняла боль, — и только в полном, гарантированном одиночестве.

Мне постоянно приходилось изобретать предлоги, чтобы отвести его внимание: «Авель, не мог бы ты принести мне ту коробку с сушеными ягодами? Кажется, она в самом дальнем чулане». Или: «Посмотри, вон там, у забора, вроде бы новая трава пробивается, интересно, что это?» Он никогда не спорил, не задавал лишних вопросов. Он просто уходил, исполненный рвения, а я, сжимая дрожащие руки, торопливо завершала то, что требовало иного дара.

Он принимал каждое мое слово за чистую монету, каждую просьбу — как священный долг. В его усердии была трогательная, почти детская серьезность. Иногда он и сам проявлял инициативу, предвосхищая мои нужды, и это внимание таяло лед вокруг моего сердца. Но я тут же одергивала себя: моя цель — помощь страждущим. Это был мой якорь, мое оправдание.

Настоящих целителей ценили на вес золота. Мать была таким сокровищем — бесценным и почитаемым. Теперь мне предстояло нести этот свет в деревню, где лекарем считался любой, умевший наложить повязку из грязной тряпицы. Думаю, именно этот расчет — заполучить в общину знающую женщину — и лежал в основе решения родителей Авеля. А вот почему согласились мои… Эта загадка оставалась для меня неразрешимой.

Я хотела верить, что мать, с ее зорким взглядом, разглядела в Авеле не просто крепкие руки, а добрую, преданную душу, способную стать мне надежной гаванью. Я отчаянно цеплялась за эту надежду, лелеяла ее в самых сокровенных уголках сердца.

Но даже в самых страшных кошмарах я не могла представить, что вместо свадебных колоколов нас ждет погребальный звон. Что вместо родительского благословения на наши головы обрушится древнее проклятие, которое навеки скрепит нас не узами любви, а цепями непримиримой вражды. И что этот невинный, трепетный поцелуй в лесу станет первым и последним поцелуем мира между нами.