Ведьма и экзорцист в академии "Луны"

Глава 3

Накануне дня, который должен был стать самым светлым, небеса напомнили о своей подлинной, безжалостной натуре. День выдался мертвенно-серым и пронизывающе сырым, словно сама ткань мира истончилась и пропускала холод из иных, враждебных слоев бытия. В такие дни судьба не шепчет — она скрипит, как ржавая петля, и от нее не стоит ждать ни милости, ни добрых знаков.

Время, густое и тягучее, как деготь, медленно сползало к багровому закату. Я возилась в своей крошечной приемной, раскладывая инструменты предстоящих обрядов — не магических, а житейских. И вдруг — резкий, рвущий душу скрип. Дверь, сорвавшись с петли, врезалась в стену, и в проеме, заслоняя угасающий свет, возникла темная куча тел. Это были мужчины, их лица, искаженные паникой, сливались в одно пятно ужаса. Они втащили в комнату своего товарища — бесформенный, стонущий сверток.

– В чем дело?! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Все посторонние мысли испарились. Я уже была на коленях рядом с ним.

Передо мной был юноша, почти мальчик. Но его одежда была пропитана грязью и чем-то темным, влажным, а лицо — прекрасная маска из чистого страдания, застывшего в окаменевших чертах.

– Лошадь… — начал один, запинаясь, его пальцы судорожно комкали шапку. — Обрыскалась, как бешеная. Словно черт ее подменил… Кинулась на него, била… Все нутро, должно быть, в кашу…

Он не мог продолжать. Другой, с глазами, полными слез, выдохнул:

– К вам… Только вы… Спасите!

– На кровать! Быстро! — в моем приказе не было места сомнению. Сердце колотилось, будя внутри холодную, ясную волю. Я раздавала команды, метаясь между ними, создавая видимость суеты, чтобы скрыть главное.

— Ты — кипятку, самый большой таз! Ты — ветоши, всю, что найдете! А ты — беги за моей матерью, слышишь, беги!

Они засуетились, повинуясь авторитету, который всегда видели во мне — лекаре. Им нужно было исчезнуть. Хотя бы на четверть часа. Потому что я знала: здесь не поможет ни кипяток, ни тряпки. Только сила, которую я прятала глубже, чем самое сердце.

Когда последние шаги затихли в сенях, я обернулась к телу. Ножом, резко и точно, рассекла ткань рубахи. И замерла. То, что открылось взгляду, было не раной, а картиной тотального разрушения. Его плоть была похожа на раздавленный спелый плод — сплошная, пульсирующая гематома, чудовищная роза из подкожных кровотечений. Он умирал. Сейчас, тихо, здесь, на моих глазах.

Мыслей не было. Было только знание и жгучий страх опоздать. Я прижала ладони к его холодной, липкой коже. И отпустила тормоза.

Тепло хлынуло из глубины моего существа — не просто тепло, а живая, изумрудная энергия, квинтэссенция самой жизни. Мои руки засветились изнутри мягким, призрачным сиянием, отбрасывая на стены трепетные тени. В тусклой комнате этот свет казался кощунственным, божественно-прекрасным и ужасающим одновременно. Я была проводником, сосудом, который опустошался, наполняя собой другого. Время потеряло смысл. Существовало только это: поток, сопротивление плоти, титаническое усилие воли, заставляющее срастаться рваные сосуды, отступать тени смерти.

Не знаю, сколько прошло. Может, десять минут, может, вечность. Но бледная маска на лице юноши дрогнула. Смертельный восковой оттенок сменился слабым, едва заметным румянцем. Его дыхание, еле уловимое прежде, стало глубже, ровнее. Жизнь, хрупкая и драгоценная, вернулась в него.

И в этот миг, в миг головокружительной, эгоистичной радости, когда я чувствовала себя не ведьмой, а демиургом, подарившим свет, — я совершила роковую ошибку. Я выдохнула, опустила руки, и мое зрение, затуманенное концентрацией, прояснилось.

В дверном проеме стоял Авель.

Он не вошел. Он был воплощенным изваянием ледяного ужаса. Все его тело, каждый мускул, казалось, окаменели. Но глаза… Его глаза были живыми. В них бушевал ад. В них я увидела не просто шок или страх. Я увидела крушение всего мира. Крушение своего мира. Ту нежность, что светилась в них у ручья, ту надежду — их раздавили и растоптали в одно мгновение. На их месте остались пепел и абсолютное, бездонное отчуждение.

– Ведьма, — выдохнул он.

Это не было обвинением. Это был приговор. И в этом слове звучала такая мука, будто он вырвал его из самой глубины своей преданной, оскверненной души. По моей спине пробежала ледяная, мертвая змейка страха — не страха за себя, а страха перед той бездной, что разверзлась между нами.

– Я могу все объяснить! — голос мой сорвался в высокий, жалобный визг. — Я спасала! Ты же видишь! Я никому не делала зла! Никогда!

Я лгала. Лгала отчаянно, видя, как под маской ужаса на его лице закипает что-то иное, страшное — чистая, первозданная ненависть. Ненависть ко лжи. Ко мне. К тому, что я есть.

– Это ничего не меняет, — его голос был тихим, плоским, как лезвие ножа. — Ты — порождение тьмы.

– Ты ошибаешься! — кричала я уже беззвучно, рыдая внутри. — Я помогаю! Я лечу! Ты сам хотел этого! Ты сам был рядом!

Но слова отскакивали от него, как горох от каменной стены. Он больше не видел Вайолет. Он видел Обман.

В этот миг дверь с грохотом распахнулась. Первый мужчина ввалился внутрь, задыхаясь, с охапкой тряпок.

– Принес! Все, что нашлось!

Следом вплыл второй, осторожно неся дымящийся таз.

Авель медленно перевел взгляд с меня на них, на оживающего юношу на кровати, и снова на меня. В его взгляде не осталось ничего. Ни любви, ни ненависти. Пустота.

Он развернулся и вышел. Не хлопнул дверью. Он просто исчез в сгущающихся сумерках, оставив меня в комнате, которая внезапно стала похожа на склеп. Склеп для нашей любви, для всех надежд и для той девушки, которой я притворялась. Она умерла в тот же миг, что и его вера. Осталась только ведьма, стоящая над спасенным телом, в полном, оглушающем одиночестве.