Ведьма и экзорцист в академии "Луны"

Глава 4

Ночь была долгой битвой на краю бездны. Каждая минута тянулась, как смолистая нить, пока я пыталась удержать хрупкую нить его жизни меж пальцев. Он то возникал из небытия, и в его глазах на миг вспыхивал испуганный, детский свет узнавания, то снова проваливался в липкий, беспробудный мрак.

Удар был страшен — копыто тяжелой рабочей лошади не щадит костей. Но с первым сизым просветом за окном я почувствовала слабый, упругий отклик — его воля к жизни боролась, и магия понемногу вплетала оборванные ткани плоти в новое целое.

Его товарищей, измученных тревогой, матушка увела под предлогом необходимости покоя, своей тихой, но непререкаемой властью успокоив их буйные сердца. В ее взгляде, мелькнувшем при свете масляной лампы, я прочла не просто тревогу — там было предчувствие бури. Мне так хотелось уткнуться в ее плечо, выкрикнуть наболевшее, но язык прилип к нёбу. Стены имели уши, а каждое лишнее слово могло стать петлей.

Но главная рана кровоточила не в теле пациента. Она горела у меня внутри. Он узнал.

Авель. Тот, чьи руки я представляла рядом на долгие годы, чье дыхание мечтала слышать во сне. Теперь он знал. Завтра — наша свадьба. И я с ужасом понимала, что алтарь может превратиться в эшафот, а белое платье — в саван для всех наших иллюзий. Что, если он не примет? Что, если завтрашний рассвет станет не началом, а концом? От этой мысли сердце сжималось в ледяной ком.

Когда силы окончательно покинули меня, оставив лишь дрожь в коленях и пустоту в груди, матушка мягко, но твердо выпроводила меня к озеру.

– Иди к водам, дочь. Пусть они наполнят твою иссохшую чашу, — сказала она, и в ее голосе звучал отзвук древних заговоров.

Спорить было невозможно.

Едва я переступила порог, как меня окружили встревоженные спутники юноши. Пришлось собрать последние крупицы самообладания, чтобы голос не дрогнул, убеждая их, что до утра ничего определенного сказать нельзя.

К воде я подошла, сбросив верхнюю одежду, оставаясь лишь в тонком нижнем платье, которое тут же прилипло к коже. Ночь была тихой, бархатно-черной, и я наивно верила в ее уединение. Луна, полная и холодная, разливала по озеру ртутное сияние.

И тогда я увидела его. Силуэт, знакомый до боли. Авель. Он, не говоря ни слова, сбросил рубаху и, ступив в воду, направился ко мне. Сердце, замершее в тоске, вдруг дико и беспорядочно забилось — проблеск надежды, сладкий и отравленный.

Я поплыла навстречу, вода расступалась, как пелена сна. Когда наши взгляды встретились, время остановилось. Мы были в серебряном коконе, отрезанные от мира. Я хотела говорить, объяснять, молить — но слова застряли комом в горле. Только беззвучная мольба застыла в глазах.

Мы стояли так, по грудь в темной, прохладной воде, и эта ночь могла бы быть прекрасной, если бы не ледяная стена, выросшая, между нами, за несколько часов.

И вдруг — движение, резкое, как удар. Он рванулся вперед, сильные руки схватили меня, притянули так, что воздух вылетел из легких. Его поцелуй обрушился на меня — не нежный, не вопрошающий. Это был жест отчаяния, гнева и собственничества. В нем не было ни капли прежней робости — лишь буйная, почти жестокая страсть, сметающая все на пути. Это был поцелуй не любви, а борьбы. В нем он пытался задавить свой ужас, стереть образ светящихся рук, доказать себе, что я все еще та, за кую он меня принимал. Мир закружился, потерял опору.

Когда он оторвался, я, задыхаясь, попыталась выговорить хоть слово.

– Авель, я…

– Не сейчас, — его голос прозвучал приглушенно, но с железной нотой. Он не смотрел мне в глаза. — Не омрачай эту ночь. У всего есть свое время. А теперь иди. Вернись к своему делу.

Он кивнул в сторону берега, где лежала моя одежда.

– Я хочу побыть один.

В его тоне не было просьбы. Это был приговор моей надежде на объяснение. И что-то в его сжатых челюстях, в отведенном взгляде было настолько окончательным, что я, словно завороженная, не смогла ослушаться. Молча, с леденящим душу предчувствием, я поплыла назад, оставляя его одного в серебряном свете, который внезапно стал казаться светом прощания.