Ведьма и экзорцист в академии "Луны"

Глава 5

Воздух в нашей деревне всегда был плотным и узнаваемым — пах дымом очагов, влажной землей и спелой соломой. Но в то утро он дрожал от иной густоты: от сладкого запаха пирогов, медовухи и тревоги. Той тревоги, что висит незримым туманом, когда сердце разрывается меж «должно» и «не может». Сегодня моя свадьба. Свадьба с Авелем.

Перед зеркалом стояла не я. В отражении застыла невеста из чужой сказки. Белое платье, в вышивке которого я зашифровала когда-то лунные узоры и защитные руны, лежало на мне холодным, чужим саваном. Пальцы, помнящие вес трав и пульс боли, бесцельно скользили по кружевам. А в глазах, которые должны были сиять, как два летних озера, плавала лишь тихая, бездонная пустота.

Авель. Его имя еще недавно обжигало изнутри теплом, как глоток пряного вина. Теперь оно отдавалось в висках глухим, тяжким звоном. Он не отменил свадьбу. Не посмел. Или не захотел. Быть может, долг — перед семьями, перед деревней, жаждущей зрелища и повода для пира — оказался крепче страха. А может, в самой глубине, под слоями шока и гнева, еще тлел уголек того чувства, что я когда-то приняла за любовь.

Деревня гудела, как растревоженный улей. Женщины в цветастых платках звенели смехом, мужчины чокались тяжелыми кружками, дети вихрем носились под ногами, осыпая дорогу полевыми цветами. Для них это был праздник жизни, яркая нить в полотне будней. Они не ведали о трещине, расколовшей мое нутро, о ледяной стене, выросшей, между нами, за одну ночь.

Под руку с отцом я шла к алтарю, чувствуя на коже жар сотен взглядов. В них читалось одобрение, зависть, умиление. Я улыбалась. Улыбка была натянута, как тончайший лук, и я боялась, что вот-вот тетива лопнет с тихим, смертельным звоном.

Авель ждал у алтаря. Бледный, но собранный, будто перед боем. В его осанке читалась не радость, а решимость — та же, с какой идут на тяжелую, необходимую работу. Когда его пальцы сомкнулись на моих, это не было объятием. Это был захват. Попытка удержать то, что уже ускользало, как вода сквозь пальцы.

Слова священника плыли где-то над головой, обезличенные и густые, как дым. «Любить и оберегать… в болезни и в здравии…» Я смотрела на Авеля и видела в его глазах лишь бледную тень вчерашнего ужаса, прикрытую слоем ледяной вежливости. Мы были марионетками, отыгрывающими древний ритуал, души которых давно улетели в иные, темные пределы.

Выйдя из церкви, мы попали под дождь из лепестков. Они цеплялись за волосы, за платье, но казались не лепестками, а пеплом. Авель взял меня под руку. Его прикосновение обжигало холодом. Мы шли сквозь толпу, кивали, улыбались, благодарили. Две изящные статуи, изнутри заполненные трещинами.

На пиру я сидела рядом с мужем, и между нами зияла безмолвная пропасть в целое королевство. Мы обменивались светскими фразами, поднимали кубки, кивали гостям. Наши взгляды встречались лишь краешком — быстрыми, острыми, как лезвия, и тут же разлетались в стороны. Я чувствовала каждое его движение, каждое напряжение мышц плеча, слышала, как он слишком размеренно дышит.

Когда пришло время разрезать пирог, наши руки вновь встретились на рукояти ножа. Его пальцы были сухими и холодными, как речная галька зимой. При соприкосновении он едва заметно вздрогнул, будто коснулся раскаленного металла. Лезвие вонзилось в сладкую плотную мякоть, и я увидела, как дрожит его кисть — не от волнения, а от сдерживаемой бури, что рвалась наружу.

И когда наконец стихли песни, разошлись по домам последние гости, а небо превратилось в черный бархат, усыпанный алмазной пылью, Авель взял мою руку. Без слова. Его молчание было тяжелее любых клятв. Он повел меня прочь от огней, от смеха, в глубь ночи.

Он привел меня в дом. Небольшой, рубленый, пахнущий свежей смолой и тишиной. Его выделили нам на эту одну-единственную ночь. Убежище на краю леса, где нас окружали лишь шепот деревьев и зрачки ночных птиц. Завтра нас ждала дорога в его деревню, в новую жизнь, что теперь казалась не началом, а долгим, неотвратимым эпилогом. А эта ночь под сводами темного леса была последней отсрочкой. Передышка между ложью вчерашнего дня и правдой завтрашнего утра.