Ведьма и экзорцист в академии "Луны"

Глава 6

Внутри избы царил трепетный сумрак, рожденный пляской свечных огней. Длинные, корчащиеся тени ползли по бревенчатым стенам, сливаясь в причудливые, пугающие узоры. Словно сама тьма, привлеченная нашим союзом, проникла сюда и затаилась в углах.

Авель закрыл дверь — глухой, окончательный стук отрезал меня от мира, от пьяного гула пира, от иллюзии нормальной жизни. Тишина обрушилась густой, удушающей волной.

Он повернулся. И в его взгляде, обычно таком ясном, я увидела сдвиг. Нежность, что теплилась там еще вчера у ручья, испарилась без следа. Ее место заняла странная, леденящая душу собранность. Взгляд хищника, выследившего добычу и теперь оценивающего момент для прыжка.

— Вайолет, — его голос был тише шелеста восковых струй, но каждое слово падало с весом откованной стали. Он сделал шаг, и воздух, между нами, вдруг стал густым, вязким, как кисель. — Я был так уверен, что знаю тебя. Думал, твоя душа — открытая книга. Но вчера… вчера мне открылось.

Сердце рванулось в груди бешеным, неровным скачком, отдаваясь оглушительным гулом в висках.

— Что тебе открылось, Авель? — голос мой прозвучал неестественно ровно, будто принадлежал кому-то другому, пока внутри все металась и билась в панике затравленная птица.

Уголки его губ дрогнули, сложившись в подобие улыбки. Но это была маска, жуткая и пустая. Ледяная скульптура усмешки. Его глаза, те самые, в которых я тонула, оставались плоскими и темными, как вода в колодце в беззвездную ночь.

— Я понял, что ты ведьма.

Слово. Одно-единственное слово. Оно врезалось в сознание не звуком, а ощущением — белой, обжигающей боли, точно от удара плетью. Ведьма. Проклятие, которое я носила в себе с тех пор, как осознала первую искру магии. Позор, от которого я бежала в его объятия, надеясь, что его любовь станет мне очищением. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, а лицо стало холодным и безжизненным, будто вся кровь разом стекла к онемевшим пальцам.

— Авель, нет… ты не прав, — прошептала я, и мое оправдание, такое жалкое и беспомощное, затерялось в густом воздухе комнаты. — Я не зло… Я только исцеляла…

Он сократил дистанцию еще на шаг. Его дыхание, теплое, коснулось моей кожи, но вместо обещанного когда-то тепла оно принесло лишь леденящий ужас. Он поднял руку, и я инстинктивно рванулась назад, наткнувшись спиной на грубую стену. Его пальцы обхватили мое запястье — почти с нежностью, но с такой силой, что кости затрещали.

— Не бойся, — его шепот был сладким ядом, губы так близко, что я ощущала их холодное обещание на своей коже. — Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу понять.

Он наклонился. Ресницы мои слиплись, веки сомкнулись в ожидании. Я ждала поцелуя — того последнего моста, который мог бы соединить наши расколотые миры, знак того, что несмотря ни на что… Но вместо ожидаемого прикосновения губ в грудь вонзилась ослепительная, разрывающая вселенную боль.

Глаза распахнулись. Авель стоял в сантиметрах от меня, и на его лице застыла гримаса, в которой сплелись воедино торжество, глубокая брезгливость и какое-то нечеловеческое облегчение. В его крепко сжатой руке была рукоять ножа. Моего же кухонного ножа, что лежал на столе. Его лезвие вошло туда, где секунду назад билось сердце, полное им же. Холодок металла пронзил насквозь, вырывая с корнем не только жизнь, но и веру, и надежду, и саму память о счастье.

Мир поплыл, окрашиваясь в темные, водянистые тона. Звуки ушли, остался лишь тяжелый, хриплый звук моего собственного угасающего дыхания. Последнее, что я различила, — его глаза. Цвета грозового неба перед ливнем, они зменились... В них не осталось ни капли смятения, ни тени той любви, что я так безумно хотела в них видеть. Лишь чистое, безжалостное знание. И тогда, на самом краю, до меня дошло. Он не просто узнал. Он ждал. Ждал этого момента, этого ритуала, чтобы совершить акт очищения. Мой муж. Мой палач.

— Ведьма и экзорцист не могут разделить ложе. Ведьмам не должно быть места у домашнего очага, — прозвучало над ухом, и в этих словах, произнесенных с каким-то досадливым спокойствием, открылась вся бездна его истинной сути.

Я умерла. Не от ножа, а от осознания. Умерла от руки того, кто был моей выдуманной гаванью, ложным причалом, обманом, в который я так страстно поверила. Жестокая, циничная ирония судьбы сплела нити охотника и добычи в тугой узел брачных уз, чтобы затянуть его на шее жертвы.

Мой муж… Человек, в чьих глазах я искала отражение лучшей части себя. Но когда пелена наконец упала, в них открылась лишь холодная, выверенная расчетом пустота. Он разгадал меня. Раскрыл мою тайну раньше, чем я успела заподозрить, что его собственная — куда страшнее. И он подготовился. Холодно, методично. Этот дом, эта ночь, этот нож — всё было частью обряда, в котором я была жертвенным агнцем.

А я? Смогла бы я? Узнай я первой, что он — экзорцист, носитель святой ненависти к моей самой сути… Увидь я в его ласковых руках орудие будущего убийства… Подняла бы я на него свою магию? Или любовь, та самая, слепая и безумная, снова связала бы мне руки? Могла ли наша история быть иной? Или мы с самого начала были лишь сцепленными шестеренками в бездушной машине вечного противостояния?

Но сказки, увы, бывают и с черными страницами. Иногда их пишут кровью и заканчивают пеплом. Моя история, начертанная пером рока, оборвалась на самом пронзительном аккорде — в тот миг, когда в его взгляде я прочла не муку расставания, а холодное предвкушение исполненного долга.

Казалось, на этом всё. Но Судьбе, видно, показалось мало нашего страдания. Она затеяла с нами извращенную игру, воскрешая вновь и вновь, сталкивая на узких тропах иных жизней. Порой память, как незаживающая рана, кровоточила только во мне, окутывая мир горьким привкусом дежавю. В иные времена это бремя ложилось на него, и его взгляд туманился невысказанной тоской от повторяющегося кошмара. А случалось, мы вспоминали вдвоем, как два актера, обреченные вечно играть одну и ту же пьесу, но так и не сумевшие выучить иной финал.