Ведьма из Глухолесья

Глава 1. Глухолесье, ведьма и дракон

Каждый сук тянется, чтобы царапнуть меня, каждый корень норовит подставить подножку. Я иду, спотыкаясь о собственную ярость, гудящую во всём теле и вырывающуюся черезчур резкими жестами, вместо слёз, которые я не дам себе пролить.

— Дракон, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Проклятый чешуйчатый высокородный ящер!

Тяжёлый застойный воздух Глухолесья проникает глубоко в мои лёгкие. Если верить рассказам бабушки, таким он раньше не был. Тогда Глухолесье дышало, в нём пели птицы, а под корнями старых дубов спали добрые духи. В те времена здесь жили ведьмы, пока не пришли драконы и не объявили наш дар пороком, а наш дом – проклятым местом.

А я, глупая наивная дура, поверила одному из них! Думала, что шелковое платье и учтивые манеры сотрут печать крови. Что его любовь та самая, искренняя, не подвластная магии притяжения, которая возникает между истинной и драконом.

Как же я ошибалась!

Он искал Истинную. Так они говорят про своих избранниц, тех, кто может разделить их долгую жизнь, укрепить род, родить сильное потомство. А я, потомственная травница, умеющая говорить с котами и находить корень мандрагоры так же легко, как другие находят хлеб в буфете, я для него оказалась пятном на репутации, которое так удобно смыть, объявив ведьмой, закидав тухлым томатом и клеймом на площади!

Я с силой ломаю сухую ветку, и треск эхом раскатывается по лесу. Пусть слышат. Пусть боятся. Терпеть не могу драконов. Ведьма не может стать Истинной. Никогда. А значит, как только он нашел свою “настоящую” принцессу, я стала проблемой. Пятном. И от пятен избавляются.

Ноги горят, в боку колет. Простой сарафан, в который меня облачили перед изгнанием, промок от росы и порвался о колючки.

Я бы сняла его, да боюсь, в чем тогда идти. Хотя кому тут смотреть? Только деревьям да теням.

И ему.

Тень бесшумно скользит между стволами, белая, как привидение. Мой кот, моя единственная, самая верная защита. Он фыркает на гнилую шишку, и я чувствую волну его недовольства, ведь его тоже изгнали.

Я останавливаюсь, прислонившись к шершавой коре сосны, чтобы перевести дух. Ладони горят от ссадин, в волосах уже целый птичий выводок из сучьев. И тут взгляд цепляется за зарубку.

Старую, глубокую, затянутую сероватым наплывом, как шрам. Знак. Прямоугольник с точкой внутри. «Кровь и дом», – вспоминаются бабушкины слова. Путеводная метка.

Сердце, которое только что колотилось от злости, вдруг замирает. Потом начинает биться чаще от щемящей надежды, а я проверяю привязанный на талии ключик. Единственное, что матушке удалось спрятать.

Ключ от ведьминой усадьбы в глухолесье.

С этого места начинается тропа, колючки перестают рвать платья, корни так коварно не поднимаются навстречу. А может мне это даже кажется. Не знаю, сколько дней я уже в пути, сколько времени нормально не ела, сухари, данные с собой старым извозчиком, который бросил меня у границы, и те уже закончились.

Я иду, уже не спотыкаясь, почти бегу, сжимая в потной ладони холодный металл ключа. Знаки ведут вниз, под горку, где деревья стоят теснее и старее, сплетаясь кронами в непроглядный шатер. Сердце колотится, даже кот, чувствуя перемену, мчится впереди, с высоко поднятым, словно маяк, хвостом.

Наконец, лес будто расступается. Я вырываюсь из цепких объятий зарослей на опушку, и дыхание перехватывает.

Передо мной словно из ниоткуда вырастает высокий почерневший от времени частокол с аркой и калиткой, увитые лозой. Сквозь щели видно заросший двор, контуры построек, а над аркой почти скрытый слоем мха виднеется тот самый знак прямоугольника с точкой.

Ключ кажется крошечным, но на вид он, кажется, именно от этой хлипкой калитки. Даже удивительно, что за столько времени сюда никто не пробрался. Хотя кто пойдёт в глухолесье, зная о том, что здесь и сгинуть легко можно?

Инстинктивно прижимаю ключ к груди, опасаясь того, что он не подойдёт или всё заросло намертво.

Или… вдруг это дом другой ведьмы?

Но, нет. Я мотаю головой, отгоняя мысли. Бабушка говорила, что лес этот особенный, и у каждого рода есть своя территория.

Кот тычется мордой в мою ногу, подталкивая. Я зажмуриваюсь на секунду, чувствуя, как голод, усталость и обида кипят во мне единым котлом, а потом вставляю ключ.

Он входит бесшумно, словно его там и ждали, раздаётся негромкий щелчок, после которого слышится странный гул.

Двери сами открываются с таким скрипом, от которого по спине бегут мурашки. Я проскальзываю внутрь и замираю.

Двор зарос, но здесь есть и ароматная малина, свежая крапива и множество пряных трав. В глубине стоит тёмный могучий сруб главного дома с островерхой крышей, по бокам пристройки поменьше. То ли банька, то ли сушильня, да сарай с провалившейся крышей.

Я не могу сдержать солёных слёз.

— Бабушка, мама, я дома…

Кот исчезает в зарослях, и сразу доносится довольное урчание. Видимо, он уже нашел какую-то мышиную тропу. А я, будто на волшебной узде, иду по плитам к дому. Рука сама тянется к тяжелой дубовой двери, украшенной резными символами без замка, зато с ручкой в виде спящей совы.