Ведьма из Глухолесья

Глава 2. Чужой зверь на пороге

Земля содрогается. Травы пригибаются от ударной волны. Где-то с треском падает забор. Пыль, листья, обломки веток взметаются к небу. Я лежу, вжавшись в землю, не веря своим глазам. В двадцати шагах от меня, создав воронку в зарослях и вывернув плиты дорожки, лежит дракон. Дымок тянется от его раны, от ноздрей. Огромный бок с трудом вздымается в прерывистом, хриплом дыхании. Его хвост судорожно дёргается, сметая куст шиповника.

Я не могу пошевелиться. Ненависть, которую я таскала в груди все эти дни, вдруг становится бессильной. Ее вытесняет ледяной ужас того, что он просто возьмёт и оставит свою жизнь на моём пороге.

И что я тогда делать буду?!

— Не смей умирать! — возмущённо шиплю я, поднимаясь с земли. — Только не здесь!

Огромная туша открывает огромные золотые глаза со зрачками-щёлочками и устремляет свой жуткий взгляд на меня. Постепенно его огромное тело будто мороком покрывается, а от ран на крыльях и боку начинает виться какой-то витееватый пар. Всё это длится не больше минуты а потом передо мной оказывается мужчина с тёмными растрёпаными волосами и кучей ссадин, царапин на теле, а то и вообще жуткой раной в боку.

На бывшего моего он точно не похож, как и на любого дракона-аристократа, которого я знала прежде. Но всё равно, это дракон!

Чужое лицо. Высокие скулы, прямой нос. Красивый. И от этого еще противнее. На боку — ужасная рана, края почернели, от нее пахнет гарью и чужим колдовством. Он дышит часто и поверхностно.

“Уйти, — шепчет внутренний голос. — Просто развернуться и уйти в дом. Он этого заслуживает”.

Но я уже на коленях рядом с ним. Мои руки сами тянутся к ране. Они дрожат. Я ненавижу эти свои руки.

— Идиот, — шипю я, срывая подорожник. — Чужой идиот. Зачем тебе было падать именно сюда?

Я не хочу его трогать. Меня тошнит от мысли, что я сейчас буду помогать дракону. Но я уже жую тысячелистник для припарок, уже бормочу бабушкины заговоры. Моя добрая, никчемная магия. Бесит меня. Бесит, что я не могу иначе.

Руки у меня трясутся, срываю несколько жилистых листьев подорожника, с силой растираю их между ладонями, пока они не дают мутный, липкий сок. Магия тут ни при чем, просто бабушка учила: когда нет ничего, работает даже это.

— Только бы не занести грязь, — бормочу я, глядя на почерневшие края раны. — Сдохнешь от заражения сам будешь виноват, ящер, — шиплю я под нос, да только знаю, что в руках ведьмы да с наговором даже подорожник работает лучше, и грязи там быть не может.

Я прикладываю зеленую кашицу к ране. Кожа под пальцами обжигающе горячая. Он стонет сквозь бессознание, и я вздрагиваю, одергиваю руку.

— Лежи и не шевелись, — шиплю я, хотя вряд ли он меня вообще слышит.

Кот подкрадывается, пригнувшись, обходит незнакомца полукругом, нос вздрагивает, улавливая запахи.

— Что? — спрашиваю я его тихо. — Узнал, от чего воняет?

Кот бросает на меня выразительный взгляд своих зеленых глаз.

Он подходит ко мне и тычется головой в руку, которую я только что отдернула, потом смотрит на дом, на глухую дверь, и снова на меня.

— Там? — Я смотрю на дверь. — Там может быть что-то, что поможет? Или, наоборот, убьет окончательно?

Кот садится, заворачивает хвост вокруг лап и просто смотрит. Принимать решение придется мне.

Я оглядываюсь на незнакомца. Под моим примитивным компрессом кровоточивость чуть уменьшилась, но чернота не уходит.

Он бледнеет на глазах, губы становятся синеватыми.

Я ненавижу его. Я ненавижу всю его породу. Но я уже наклонилась и зачем-то проверила пульс на его шее — слабый, нитевидный, торопливый. Рука сама потянулась ко лбу — огненный жар.

“В доме могут быть книги, — лихорадочно думаю я. — Бабушкины записи. Мази.”

— Ладно, — говорю я тихо, но четко. Говорю ему, коту, лесу, дому. — Ладно! Ты победил. Я не могу. Не могу просто сидеть и смотреть.

Я встаю. Ноги ватные, но я заставляю их двигаться. Подхожу к парадной двери. Дубовая, тяжелая, с той самой совой. Кот следует за мной, его хвост поднят трубой.

Я толкаю дверь. Она не поддается. Не заперта, а будто держится силой векового сна.

— Откройся, — говорю я чужим голосом. — Я дома. Мне нужно спасти того, кого, возможно, не стоит спасать. Но я не могу иначе. Такова, видно, моя доля.