Ведьма из Глухолесья

Глава 9. Падение и лёд

Кайрад несёт ведро в дом, а я иду следом, и в голове крутится одна мысль, колкая и неприятная, как заноза под ногтем: “Не для тебя”.

Значит, вот так. Его драконьи дела слишком высокие для простой травницы. Что ж, прекрасно. У меня и своих дел полно. Например, выжить в этом доме и накормить неблагодарного ящера, которому еды надо втрое больше меня.

Я замираю на пороге кухни, глядя, как он ставит ведро на место. Его движения уже увереннее, но в каждом повороте, в каждом наклоне чувствуется скрытая боль, которую он игнорирует. Игнорирует, чтобы помочь мне с ведром. Вот же, лесной мох!

— Завтра, — говорю я резко, больше себе, чем ему.

Мужчина поворачивается, вопросительно поднимая бровь.

— Завтра я открою подвал, — поясняю я с вызовом не то судьбе, не то дому, а может, и само́й себе. — Нам нужна настоящая еда. Мука. Соль. Что угодно. Там должно что-то быть.

Он кивает молча. Это бесит ещё больше. Я хочу, чтобы он сказал “нет, опасно” или “я помогу найти еду”. Чтобы признал, что я хоть что-то значу в этой ситуации. Но он просто отворачивается и идёт к лавке, давая понять, что тема исчерпана.

“Не для тебя”.

Эти слова жгут изнутри. Я остаюсь стоять посреди кухни, и гнев подпитывает решимость. Зачем ждать завтра? Почему именно завтра? Дом чист, колодец вычищен. Я ведь достаточно сделала, чтобы заслужить одобрение этого места?

Белстарх, дремавший на стуле, открывает один глаз и смотрит на меня то ли с любопытством, то ли с едва заметным предостережением. Но раз молчит, значит, ничего серьёзного.

Не глядя на Кайрада, я направляюсь в угол у печи, к тому месту на полу. Сердце колотится уже от упрямства и решимости, ну и чуточку от страха. Я опускаюсь на колени перед тёмным, почти незаметным металлическим кольцом, вросшим в доску.

— Я дома, — говорю я тихо, но чётко. — Я хозяйка. Мне нужно накормить своего гостя. Дай то, что хранишь.

Сжимаю пальцы и тяну на себя что есть силы.

Раздаётся скрип, будто сама доска нехотя отрывается от соседних. Плита поднимается легко, слишком легко, будто её всё это время лишь придерживали. Из тёмного квадрата пахнет холодом, сыростью и чистым, ледяным воздухом, как из ледника.

Я зажигаю заранее приготовленную лучину. Огонёк дрожит, отбрасывая пляшущие тени на грубые каменные ступени. Белстарх спрыгивает со стула и подходит, но не спускается. Его глаза, два зелёных фонарика, следят за мной сверху.

— Всё в порядке, — бормочу я, делая первый шаг вниз на скользкий от влаги камень.

Всё моё внимание сосредоточено на ступеньки под ногами, на дрожащий свет. Мысль о том, что я делаю это назло, чтобы доказать что-то ему и себе, ещё горяча в груди.

И тут нога находит пустоту.

Просчиталась. Или ступенька сдвинулась. Край подошвы соскальзывает вниз. Я вскрикиваю, пытаюсь ухватиться за скользкую стену, лучина вырывается из пальцев и гаснет, ударившись о камень где-то внизу.

Падаю с достаточной высоты. Острая, горячая боль пронзает лодыжку, вырывая крик. Воздух вышибает из лёгких. Я лежу в полной, густой темноте, задыхаясь, и слышу только прерывистый стук собственного сердца и тихий, стремительный шорох.

“Идиотка. Гордая, глупая идиотка”, — стучит в висках сквозь боль.

И тогда сверху, из освещённого квадрата раздаётся голос. Низкий, напряжённый, сорвавшийся на полуслове, будто он уже что-то говорил, а теперь только крик:

— Софита?!

Он пришёл.

— Я… — голос срывается, в горле пересохло. — Я тут. Упала. Нога болит.

Слышу его быстрые, тяжёлые шаги наверху, он буквально слетает вниз, не думая о собственной ране. Через мгновение Кайрад уже рядом, наклоняется, его руки находят меня в кромешной тьме. Большие, тёплые, уверенные. Одна осторожно ложится мне на плечо.

— Где болит? — участливо спрашивает мужчина, слишком хорошо ориентируясь в темноте.

— Лодыжка. Кажется, подвернула.

Он что-то бормочет себе под нос, потом его руки скользят подо мной: одна под коленями, другая оказывается под спиной. И прежде чем я успеваю вскрикнуть или возмутиться, он легко, будто я пушинка, поднимает меня с холодного камня.

Я инстинктивно хватаюсь за его плечи. Под тонкой тканью рубашки чувствую напряжение мышц, жар его тела, скрытую силу, которая сейчас игнорирует его собственную боль. От него пахнет дымом, лечебной мазью и безопасностью. От стыда, боли и этой нелепой близости в глазах выступают предательские слёзы.

— Положи, я сама… — пытаюсь я протестовать, но звук слабый, жалкий.

— Тихо, — отрезает он коротко. И несёт меня обратно к ступеням, к свету. Он поднимается, и я зажмуриваюсь, прижимаясь лицом к его груди, лишь бы не видеть его выражения, не видеть, как он, дракон, несёт меня, ведьму, раненную из-за собственной глупой гордыни.

Он выносит меня на кухню и усаживает на лавку. Опускается передо мной на одно колено, скользит по мне тёмным сосредоточенным взглядом.

— Покажи.

Щёки вспыхивают румянцем. Показать мужчине ногу?! Да меня же никто замуж не возьмёт! Эта мысль охлаждает жар в одно мгновение. Я ведь и не собираюсь замуж. Да и думать об этом надо было до того, как притащила мужчину в дом.