Ведьма из Глухолесья

Глава 19. Драконья плоть и кошачья хитрость

— Ты понимаешь, о чём просишь? — после короткой паузы наконец отмирает Кайрад.

— Я прошу посмотреть рану, которую не могу толком разглядеть, когда ты в человеческом обличье. — Я скрещиваю руки на груди. — Если яд жрёт твою вторую суть, мне нужно увидеть, что там происходит.

Он молчит долго. Потом медленно кивает.

— Хорошо. Но если что-то пойдёт не так…

— Ты меня задавишь? — усмехаюсь я. — Рискну.

Мы выходим во двор. Ночь стоит тихая, только луна пробивается сквозь тучи, заливая усадьбу бледным серебром. Кайрад отходит к центру, подальше от построек. Я остаюсь у крыльца, Белстарх садится рядом, и я чувствую его напряжённое внимание.

Кайрад закрывает глаза. По телу пробегает дрожь. Он сгибается, хватаясь за грудь, и я слышу сдавленный стон.

— Кайрад?

— Не подходи, — выдыхает он сквозь зубы.

Кожа начинает меняться. Под ней словно перекатываются волны, мышцы набухают, кости трещат. Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Это страшно. Кажется, даже очень больно.

— Драконы всегда так обращаются? — едва шевеля губами, почему-то спрашиваю Белстраха.

— Нет, только ненормальные, — с ехидством в голосе подмечает кот.

Тело ломается, перестраивается, растёт. Ткань рубашки трещит по швам, осыпается лохмотьями. Чешуя проступает на спине, на плечах, покрывает руки, превращающиеся в лапы. Хвост пробивается, крылья расправляются, и на миг они заслоняют луну.

А потом передо мной стоит дракон.

Огромный. Медный. Чешуя тускло мерцает в лунном свете, глаза горят золотом. Он тяжело дышит, из ноздрей вырывается пар. Крылья подогнуты, одно висит неестественно, и на боку, прямо под ним, зияет рана. Чёрная, рваная, с подпаленными краями. От неё тянется тонкая струйка дыма.

Я делаю шаг вперёд, хотя внутри всё сжимается от страха перед тем, что я вижу.

— Тише, тише, — шепчу я, приближаясь. — Я только посмотрю.

Он не двигается. Только следит за мной глазом, огромным, золотым, с вертикальным зрачком. Я протягиваю руку, касаюсь чешуи на морде. Она горячая, почти обжигающая.

— Умница, — бормочу я, обходя его, словно чувствуя в нём зверя, а не мужчину.

Рана на боку выглядит ещё хуже вблизи. Края почернели, кожа вокруг воспалена, и я чувствую исходящий от неё жар.

Я осторожно провожу пальцами по краю, и дракон вздрагивает, издаёт низкий рык.

— Прости, — шепчу я. — Мне нужно понять.

Под чешуёй, ближе к ране, я замечаю то, чего не видела раньше: тонкие серебристые нити, будто паутина, тянутся от раны вглубь тела. Они пульсируют, переливаются, и там, где они проходят, чешуя теряет цвет, становится тусклой, серой.

— Яд ползёт, — говорю я вслух, и голос срывается. — Он уже глубоко. Нужно обработать, — решительно заявляю я.

Если лечить только человека, а дракона не трогать, то вряд ли у нас что-то получится.

Он опускает голову, кладёт морду на лапы, и я вижу, каких усилий стоило ему это превращение.

— Неси Ледяной звон, — приказываю я. — И тот настой в зелёной склянке, с полки у окна. И тряпки. Чистые.

Кот исчезает в доме, а я остаюсь перед драконом. Огромная туша дышит тяжело, с хрипом, и я вижу, как под чешуёй перекатываются мышцы — он пытается сдержать дрожь.

— Потерпи, — шепчу я, кладя ладонь на горячий бок. — Сейчас будем тебя штопать.

Чешуя под пальцами грубая, тёплая, но там, где проходят серебристые нити, она холодная и какая-то мёртвая. Я провожу рукой вдоль раны, стараясь понять, насколько глубоко ушёл яд. Дракон вздрагивает, издаёт низкий горловой звук.

— Знаю, больно, — бормочу я. — Но нужно.

Белстарх возвращается с охапкой припасов. Я беру зелёную склянку, откупориваю — пахнет полынью, донником и чем-то ещё, что бабушка называла «кровостав». Хорошо хочеть в подвале нашлись не только продукты, но и снадобья.

— Лей на рану, — говорит кот, — а Ледяной звон потом, чтобы закрепить.

Я киваю и, зачерпнув густую тёмную жидкость пальцами, начинаю втирать в почерневшие края. Дракон дёргается, из горла вырывается рык, но он не двигается, терпит.

— Тише, тише, — шепчу я, продолжая втирать настой. — Это вытянет гадость. Потерпи.

Под моими пальцами кожа словно оживает, чернота начинает отступать, но медленно, неохотно. Серебристые нити пульсируют ярче, будто сопротивляются. Я чувствую, как магия ведьмовского настоя сталкивается с гарпийным ядом, и это ощущается покалыванием в кончиках пальцев.

— Ещё, — говорю я, окуная руку в склянку снова.

Я работаю, не останавливаясь, втираю настой в каждую трещинку, в каждый участок почерневшей плоти. Дракон дышит всё тяжелее, но не рычит больше — только вздрагивает иногда. Я чувствую, как под чешуёй бьётся его пульс, сильный, но неровный.

— Ты молодец, — бормочу я, сама не зная, кому говорю — ему или себе. — Держись.

Когда зелёная склянка пустеет, чернота уже не кажется такой страшной. Края раны порозовели, серебристые нити побледнели, втянулись глубже. Но не исчезли.