Ведьма из Тироля

Глава III. Изгнанница

«Kleine Streiche fällen eine große Eiche» (вода камень точит) — нем. пословица

Элай

Затмение устроилась на широком каменном подоконнике в гостиной, приняв ту изящную, расслабленную позу, то и дело засматриваясь куда-то вглубь леса. Мне же пришлось разгребать отправленные Данариной любовные письма.

«Любимый, я очень по тебе скучаю. Мое сердце всегда хочет быть рядом с тобой. Я хочу слышать твой голос, видеть твои глаза. Твой добрый, нежный, полон любви взгляд. Мне его сейчас так не хватает.»

Это у брата взгляд полон любви?

Я поспешно отложил розовый листок куда-то подальше, чтобы он не так часто попадался на глаза и не портил настроение. Хотя, учитывая количество подобных посланий, скоро весь стол будет завален сладкими излияниями чувств. Я знал, что нужно сказать об этом, но когда это сделать — в ближайшее время или через месяц, — не знал. И все же, если брат задержится с ответом, то непременно у входа через неделю будет стоять возница с девушкой и ее матерью. А мать Даны, в отличии от Эрнеста, я терпеть не мог, поэтому пришлось доставать чернила, чистый лист бумаги и красивым почерком спасать ситуацию: «Очень сильно скучаю, но слишком много работы, чтобы ответить на все письма сразу. Целую!». Достаточно тепло, чтобы не обидеть девушку, но и достаточно формально, чтобы не давать ложных надежд. Хотя корабль «ложных надежд» отплыл уже давно и благополучно достиг берега.

Я запечатал письмо сургучной печатью с фамильным гербом и положил конверт на край стола, а затем услышал легкий шорох когтей по деревянному полу. Затмение, очевидно, устав от созерцания леса, спрыгнула с подоконника и подбежала ко мне. Она встала передними лапами мне на колени, заглядывая в лицо с выражением, которое у людей можно было бы назвать любопытством. Улыбнулся, потрепал ее за мягким ухом и поднес к мордашке запечатанный конверт. Волчица аккуратно, почти деликатно взяла конверт в зубы и посеменила в сторону винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, чтобы найти Лазара. Ее пушистый хвост мелькнул за углом, и я остался один.

Поднявшись из-за стола, подошел к окну, возле которого еще недавно устроилась Затмение. Оперся ладонями о холодный камень подоконника и уставился на пейзаж за стеклом.

Трава здесь давно пожухла и пожелтела, превратившись в подобие сухой соломы, которая хрустела под ногами при каждом шаге. Она выглядела мертвой — не увядающей сезонно, а именно мертвой, как будто сама жизнь покинула это место и больше не собиралась возвращаться. Деревья, когда-то пышные и зеленые, теперь походили на голые, искривленные скелеты с сухими ветками, которые торчали во все стороны, словно костлявые пальцы мертвецов, пытающихся схватить прохожего. Кора отваливалась кусками, обнажая серую, безжизненную древесину. Листьев практически не осталось — лишь редкие, почерневшие, больные, которые висели на ветках и шуршали на ветру с тоскливым, почти человеческим стоном.

Я тяжело вздохнул, а через минуту, быстро спустившись по лестнице, вышел через боковую дверь в то, что когда-то, много лет назад, было красивым ухоженным садом. Сухие ветки, усыпавшие землю толстым слоем, ломались с тем специфическим треском, который в тишине казался неприлично громким. Я зашагал дальше, и каждый шаг сопровождался этим хрустом — однообразным, монотонным, почти медитативным в своей регулярности. Воздух был пропитан запахом гниения, сырости.

Хотя, шагая мимо надгробий, поймал себя на том, что на лице сама собой появляется улыбка. Нет, все же в этом что-то есть. Эстетика смерти, пусть и не для всех.

Подул легкий летний ветерок, едва заметно шевельнув сухие листья под ногами. Я расстегнул несколько верхних пуговиц белой рубашки, надеясь хоть немного охладиться. На улице было душно — та специфическая, предгрозовая духота, когда воздух кажется плотным. Небо затянуло серыми облаками, обещающими дождь, но пока ни единой капли не упало.

Я пожалел, что перед выходом не заглянул в купальню. Холодная вода сейчас была бы очень кстати.

— Милорд! — раздался женский голос откуда-то справа.

Я обернулся и увидел спешащую ко мне кухарку. Женщина несла в руках большой медный таз, наполненный грязным бельем. Лицо ее было усталым, под глазами залегли темные круги.

Почтительно склонил голову в знак приветствия. Ореся была одним из тех немногих слуг, которые работали у нас уже много лет и которым я доверял безоговорочно.

— Девушка очнулась, — сообщила она без предисловий, тяжело переводя дыхание.

— Как она?

— Худо. Всю ночь ворочалась, я устала менять полотенца, — Ореся поставила таз на землю. — Шептала о Satanas[1], потом несколько раз просыпалась от кошмаров. Уж не знаю чего ей снилось, но явно не что-то из приятного.

Девчонка явно натерпелась. Обвинение в колдовстве, допросы инквизиции, камера, ожидание казни... Достаточно, чтобы сломать кого угодно, не то что юную деревенскую девицу, которая до этого, наверное, максимум что видела из ужасов — это как соседская корова отелилась.

— Хорошо, — я похлопал женщину по плечу. — Поставь завтрак на стол, я отнесу его. Брат не приехал еще?

Мне только устало покачали головой.

— Уехал рано утром, милорд. Чуть свет. Даже я еще не встала. Должно быть, что-то срочное случилось, если так торопился.