Ведьма из Тироля

Глава V. Тени прошлого

«Wer A sagt, muss auch B sagen» (взялся за гуж, не говори, что не дюж) — нем. пословица

Флоренса

Утренний воздух был удивительно свежим, почти хрустящим на вкус, когда я вдыхала его полной грудью, стоя на пороге замка. Солнце едва поднялось над горизонтом, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, которые так контрастировали с мрачностью окружающего пейзажа.

Затмение стояла рядом, массивная и молчаливая, как изваяние из черного камня. Ее алые глаза, светящиеся в предрассветной дымке каким-то неестественным, почти демоническим светом, были устремлены на меня с выражением, которое я все еще не научилась толковать. Ожидание? Любопытство? Или просто звериное терпение хищника, который знает, что добыча никуда не денется? До сих пор не могла понять этой странной связи между нами. Волки — дикие звери, не приручаемые и опасные. Они не становятся домашними питомцами, не позволяют себя гладить, не укладываются к ногам у камина, довольно урча, когда чешешь их за ухом. Но Затмение делала все это. Более того, она, казалось, искала моего общества. Появлялась рядом, когда я меньше всего этого ожидала — на кухне, в библиотеке, в саду. Молча усаживалась рядом, кладя свою огромную голову мне на колени, и смотрела на меня этими невозможными красными глазами, в которых читалось нечто большее, чем простой звериный интеллект. Иногда мне казалось, что она понимает каждое мое слово. Что внутри этого волчьего тела заключен разум, способный на мысли и чувства, недоступные обычным зверям. Безумная идея, конечно. Плод воображения, разогретого слишком большим количеством романов и страшных сказок, которые я читала в детстве. И все же...

— Пойдем? — спросила вслух, чувствуя себя немного глупо из-за того, что разговариваю с животным, как с человеком.

Затмение в ответ коротко тявкнула — низкий, гортанный звук, который отдался эхом в утренней тишине, — и двинулась вперед размеренной, грациозной походкой хищника, абсолютно уверенного в своем праве владеть пространством. Я последовала за ней, стараясь не отставать, хотя длина ее шага была значительно больше моей, и мне приходилось почти бежать, чтобы не потеряться.

Мы шли по узкой тропинке, петляющей между деревьями, мертвыми остовами того, что когда-то, возможно, было цветущим садом или густым лесом. Голые ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы утопленников, молящих о спасении, которое никогда не придет. Кора облезла пластами, обнажая серую, изъеденную древоточцами древесину. Ни единого листочка, ни малейшего признака жизни — только смерть, разложение и тлен.

Я поежилась, обхватив себя руками, хотя холодно не было, скорее наоборот — солнце припекало уже довольно ощутимо, обещая жаркий день. Но здесь царил особый холод. Не физический, а какой-то внутренний, пробирающийся не сквозь одежду, а прямо в душу. Холод отчаяния, безнадежности, забвения.

Трава под ногами хрустела, как старые кости. Пожухлая, высохшая до состояния соломы, она больше не гнулась, а ломалась с тихим треском при каждом шаге. Я смотрела себе под ноги, стараясь не наступать на особенно сухие участки — детский рефлекс, будто это могло как-то изменить ситуацию, будто моя осторожность могла вернуть жизнь в это проклятое место.

Матушка всегда говорила, что земля помнит. Что каждая травинка, каждый камень хранит в себе память о том, что происходило на этом месте. Если это правда, то эта земля помнила слишком много крови, слишком много смертей, слишком много горя. Неудивительно, что ничего не растет здесь — кто захочет пускать корни в почве, пропитанной страданием?

Затмение вела меня дальше, огибая особенно густые заросли сухостоя. Ее лапы практически не издавали звука. Еще одна странность, учитывая ее размеры. Животное такой массы должно было ломать ветки, шуршать листвой, оставлять глубокие отпечатки на земле. Но волчица двигалась так, словно весила не больше тени, словно сама была частью этого призрачного, нереального пейзажа.

Мы вышли на небольшую полянку, и я замерла, почувствовав, как сердце екнуло и на секунду застыло в груди.

Могильные камни.

Десятки, нет, сотни надгробий, разбросанных по поляне в кажущемся беспорядке. Старые, покосившиеся, заросшие мхом и лишайником так густо, что невозможно было разобрать надписи. Некоторые треснули, расколовшись пополам от времени и непогоды. Другие накренились, готовые вот-вот рухнуть. Третьи уже лежали на земле, наполовину погребенные в почве, словно сама земля пыталась затянуть их в свои недра.

Заброшенное кладбище. Забытое место, где покоятся те, о ком никто больше не вспоминает. Где нет свежих цветов на могилах, нет зажженных свечей в памятные дни, нет скорбящих родственников, приходящих помянуть усопших. Только камни, мох и вечная, всепроникающая тишина, которая давила на барабанные перепонки сильнее любого крика.

Я сглотнула, чувствуя, как першит в пересохшем горле. Нужно было развернуться и уйти. Немедленно. Сейчас. Не задавая лишних вопросов и не задерживаясь здесь ни на секунду дольше необходимого. Каждая клеточка моего тела, каждый инстинкт кричал об опасности, о том, что это место неправильное, что здесь нельзя находиться живым. Но Затмение продолжала идти вперед, углубляясь в лабиринт надгробий, и я, словно зачарованная, последовала за ней. Мои ноги двигались сами по себе, не подчиняясь разуму, который настойчиво твердил: «Беги! Уходи! Здесь опасно!»

Невольно читала те немногие надписи, которые еще можно было разобрать сквозь налет времени. Имена, даты, короткие эпитафии: