Ведьма из Тироля

Глава VIII. Тихие откровения (18+)

Данная глава содержит описания сексуального характера.
Настоятельно не рекомендуется к прочтению:

— лицам младше 18 лет;

— читателям с повышенной чувствительностью и впечатлительностью;

— всем, кто предпочитает избегать контента подобного рода.

Вы можете продолжить чтение со следующей главы — это не повлияет на понимание основного сюжета.

«Die Zeit heilt alle Wunden» (время лечит) — нем. пословица

Флоренса

Прошло три дня с той ночи, когда Элай вернулся в замок едва живым, и за эти три дня моя жизнь превратилась в странный ритм, состоящий из ухода за раненым, помощи Оресе на кухне и бесконечных мыслей, которые крутились в голове, не давая покоя ни днем, ни ночью.

Я привыкла к замку. Удивительно быстро привыкла, если честно. То, что поначалу казалось чужим, холодным, почти враждебным пространством, постепенно становилось... домом? Нет, это слово было бы слишком сильным. Скорее временным убежищем, где можно было расслабиться, опустить плечи, перестать оглядываться через каждые пять минут, ожидая, что кто-то начнет кричать: «Ведьма! Держите ее!»

Здесь, в этих старых каменных стенах, среди кухарки, которая матерински заботилась обо мне, гигантской волчицы, которая следовала за мной повсюду, двух братьев-колдунов и Лазара, я чувствовала себя в безопасности. Странное чувство для девушки с наградой за голову, обвиненной в убийствах, которых не совершала.

Я даже начала быть собой! Сначала робко, осторожно, как человек, который долго не пользовался голосом и боится, что он сорвется. Потом смелее, когда поняла, что Ореся с удовольствием подхватывает мои попытки легкости, а Лазар, хоть и старается сохранять серьезное выражение лица, иногда прячет улыбку в бороду. Смеяться оказалось легче, чем я думала. Даже здесь, даже сейчас, когда моя жизнь висела на волоске, когда где-то там бродила настоящая убийца, когда каждый день мог стать последним. Может быть, именно поэтому смех приходил так легко — потому что альтернативой были страх и отчаяние, а они уже успели опустошить меня настолько, что ничего не осталось, кроме желания хоть немного почувствовать себя живой.

Элай лежал в своей спальне уже третий день, и хотя Эрнест уверял, что худшее позади, что рана заживает «удивительно быстро для повреждения такой степени, а брат скоро встанет на ноги», я видела, как тяжело давалось ему каждое движение, каждый вдох. Рана в боку, которую мне однажды пришлось перевязывать под строгим надзором первого хозяина (опыт, от которого я покраснела так, что, наверное, светилась в темноте), была ужасающей. Даже после трех дней лечения, даже с магией, которую Эрнест применял с методичностью опытного целителя, она выглядела так, словно кто-то вырезал кусок плоти острым ножом, а потом неумело попытался склеить края обратно.

Я приносила ему еду три раза в день — легкие бульоны и мягкий хлеб, которые готовила Ореся специально для раненых. Первый день он почти ничего не ел, только морщился от боли и отворачивался к стене. Второй день съел половину порции, бормоча что-то о том, что Ореся пытается его откормить, как рождественского гуся. Третий день доел все и даже попросил добавки, что кухарка восприняла как личную победу и немедленно отправилась готовить двойную порцию на ужин.

Я меняла ему повязки дважды в день, утром и вечером, под присмотром Эрнеста, который первые два дня не отходил от брата дальше, чем на несколько шагов. Процедура была мучительной для всех троих: для Элая, который старался не показывать боль, но все равно стискивал зубы так, что слышался скрежет; для меня, потому что приходилось касаться раны, видеть обнаженные мышцы и то, что могло быть внутренними органами, чувствовать, как Элай вздрагивает под моими пальцами; и, как ни странно, для Эрнеста, который, несмотря на каменное выражение лица, выдавал беспокойство в мелких деталях — как сжимались его пальцы на краю стола, как напрягалась челюсть, когда Элай особенно громко вздыхал от боли. Именно в эти моменты, когда я стояла у кровати раненого мужчины, осторожно снимая старые бинты и накладывая новые, смоченные в травяном отваре, который пах горько и резко, я начала замечать вещи, которых не замечала раньше. Эрнеста, например.

Когда я впервые увидела его впервые, он показался мне воплощением всего холодного, грозного и недоступного, что может существовать в мире. Высокий, с резкими чертами лица, которые словно были высечены из мрамора, с глазами, в которых читалось такое древнее знание, такая усталость от жизни, что становилось не по себе. Он смотрел на меня тогда, как энтомолог[1] смотрит на очередное насекомое в своей коллекции — с интересом, но без особой эмоциональной вовлеченности. Я боялась его. Боялась больше, чем палача с топором, больше, чем толпы, которая требовала моей смерти. Потому что с палачом все было понятно — он просто делал свою работу. А Эрнест был загадкой, человеком (или не совсем человеком), чьи мотивы были скрыты за маской безразличия. Но наблюдая за ним последние три дня, я начала видеть то, что скрывалось за этой маской.

Он сидел у постели брата часами, даже когда Элай спал. Просто сидел, иногда читая какую-то толстую книгу на латыни, иногда просто глядя в окно, но всегда оставаясь рядом, словно его присутствие было невидимым щитом между Элаем и смертью. Он проверял повязки каждые несколько часов, даже ночью, когда думал, что никто не видит — я знала это, потому что однажды проснулась от жажды около двух часов ночи и, выйдя из своей комнаты, увидела свет, пробивающийся из-под двери спальни Элая. Заглянула из любопытства и увидела Эрнеста, склонившегося над братом, осторожно, почти нежно меняющего повязку, чтобы не разбудить.