Ведьма из Тироля

Глава X. Красота и шипы

«Glück und Glas, wie leicht bricht das» (радость не вечна, печаль не бесконечна) — нем. пословица

Флоренса

Неделя прошла в обманчивом спокойствии — таком, какое бывает перед грозой, когда воздух становится тяжелым, птицы замолкают, а небо наливается свинцовой тяжестью. Инквизиторы не вернулись ни на следующий день, ни через три, ни через семь. Замок продолжал стоять в Сумрачном лесу, окруженный гниющими деревьями и тишиной, которая казалась неестественной даже для такого места.

Я проводила дни в постоянном напряжении. Каждый звук за окном заставлял вздрагивать: то ли ветер шелестит листвой, то ли топот копыт приближается по дороге. Каждая тень в коридоре казалась фигурой в черном плаще с красной подкладкой. Сон приходил урывками, наполненный кошмарами, в которых меня хватали железные руки, тащили к костру, а толпа скандировала: «Ведьма! Сжечь ведьму!» Но постепенно, день за днем, напряжение начало отпускать. Жизнь в замке вернулась в привычное русло, если можно назвать привычным существование в компании колдуна, его младшего брата-полукровки, огромной волчицы с красными глазами и двух слуг, которые предпочитали не задавать лишних вопросов.

Сегодняшний обед не отличался от предыдущих. Ореся приготовила густую похлебку с капустой и салом, которая тем не менее грела живот и наполняла желудок. К похлебке подавался черный хлеб, испеченный вчера вечером, еще мягкий внутри, с хрустящей корочкой, и кувшин вина — кислого, с терпким послевкусием, но вполне пригодного для того, чтобы запить трапезу.

Мы сидели за длинным дубовым столом в главном зале: я, Элай и Затмение, которая устроилась на полу рядом с хозяином, положив массивную голову на вытянутые передние лапы. Волчица дремала, время от времени подергивая ушами, когда до нее доносились какие-то звуки из глубин замка. Затмение оказалась на удивление спокойной и даже ласковой, когда дело не касалось защиты своей территории или хозяина. Она позволяла себя гладить, тихо поскуливала, когда хотела внимания, и вообще вела себя скорее как большая собака, чем как демоническое порождение, каким ее посчитала та несчастная инквизиторша со слов Элая. Сам мужчина сидел напротив, развалившись на стуле с той небрежностью, которая, казалось, была его естественным состоянием. Рубашка расстегнута на несколько пуговиц, обнажая ключицы и край бинтов, которые все еще обвивали грудь, хотя рана почти зажила. Волосы растрепаны, на щеке темнел след от подушки. Видимо, спал до позднего утра и не удосужился привести себя в порядок перед обедом. В правой руке — кубок с вином, которое пил медленно, смакуя, будто дегустировал редкое заморское снадобье.

Я ковыряла ложкой похлебку, больше размазывая ее по тарелке, чем съедая. Аппетит пропал еще три дня назад и так и не вернулся. Желудок сжимался в тугой узел каждый раз, когда вспоминала ту сцену во дворе: черные фигуры всадников, холодные глаза инквизитора, связанную женщину, которую увозили на допрос... нет, не на допрос. На обряд изгнания.

Все из-за меня.

Мысль сверлила сознание с утра до вечера, не давая покоя. Если бы не прятались в замке, если бы не было этой проклятой волчицы, если бы та женщина не наткнулась на Затмение, она была бы сейчас жива. Продолжала бы служить инквизиции, охотиться на ведьм и еретиков, что само по себе ужасно, но это ее выбор. А теперь заперта в церковной темнице, где священники читают над ней молитвы, брызгают святой водой, возможно, даже подвергают истязаниям, чтобы «изгнать беса». И все потому, что сказала правду. Потому, что увидела то, что действительно было в коридоре замка.

Ложка выскользнула из пальцев, звякнув о край тарелки. Я вздрогнула от неожиданности и посмотрела на руки — дрожат. Сжала их в кулаки под столом, стараясь взять под контроль.

Элай заметил. Конечно заметил. Ничто не ускользало от его внимания, как бы небрежно и беззаботно он ни выглядел.

— Ешь, — сказал он спокойно, кивнув на тарелку. — Ореся обидится, если оставишь все как есть. Она вкладывает душу в готовку, знаешь ли. Хотя, честно говоря, понятия не имею, куда именно она вкладывает эту душу, потому что вкус у похлебки примерно тот же, что и месяц назад. И год назад. И десять лет назад, если на то пошло.

Я попыталась улыбнуться, но получилось кривовато. Взяла ложку снова, зачерпнула немного похлебки и заставила себя проглотить. Горячая жидкость обожгла горло, но согрела изнутри — пусть ненамного, но все же.

— Элай, — начала тихо, не поднимая глаз от тарелки. — Что будет с инквизиторшей?

Мужчина поставил кубок на стол, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с той насмешливой улыбкой, которая никогда не сходила с его лица.

— Хороший вопрос, — протянул он задумчиво. — Давай подумаем. Ее обвинили в одержимости на основании истеричного поведения и рассказа о демоническом звере. Заперли в темницу при церкви. Священник, скорее всего, уже провел первый обряд изгнания: окропил святой водой, прочитал положенные молитвы, может даже побил немного розгами для вящей убедительности. Физическая боль помогает изгнать беса, знаешь ли, потому что демоны не любят страданий плоти.

Его голос звучал легко, почти весело, словно рассказывал анекдот за кружкой пива в таверне. Меня замутило.

— И что дальше?

Элай пожал плечами.