Ведьма из Тироля

Глава XII. Когда правда горше яда

«Rache ist ein Gericht, das am besten kalt serviert wird» (месть — блюдо, которое подают холодным) — нем. пословица

Элай

Стоя посреди двора, окруженного армией мертвецов, которая росла с каждым мгновением, словно грибы после осеннего дождя, я пришел к простому и отрезвляющему выводу: мы влипли по самое дерьмо. Причем не в обычное дерьмо, которое можно счистить с сапог и забыть, а в то особенное, метафизическое дерьмо, которое въедается в душу и оставляет пятна на совести даже у тех, кто давно махнул рукой на моральные принципы.

Магический резервуар был пуст. Янтарное пламя, которое обычно тлело в жилах постоянным огнем, готовое вспыхнуть по первому требованию воли, превратилось в жалкие угольки. Каждая клетка тела кричала об истощении. Мышцы горели так, словно провел последние несколько часов, перетаскивая камни для строительства собора Святого Стефана[1] в Вене. Что, по иронии судьбы, было бы менее утомительным занятием, чем сражение с бесконечной армией утопленников.

Мой взгляд метнулся к Эрнесту. Брат стоял, выпрямившись с тем упрямством, которое было характерно для нашего рода — упрямством, граничащим с безумием, когда отступление перестает быть вариантом даже перед лицом неминуемой гибели. Пурпурное пламя все еще мерцало на кончиках его пальцев, но свет был тусклым, прерывистым, как последние вздохи умирающей свечи. Лицо бледное, на висках выступил пот, несмотря на ночную прохладу. Плащ изорван, на левой щеке виднелась свежая царапина — след когтей утопленника или обломка камня, трудно сказать в темноте.

Эрнест был истощен так же, как и я. Возможно, даже больше, учитывая, что он в одиночку сдерживал волны нападений, пока я вытаскивал Флоренсу из озера и реанимировал ее на берегу, молясь всем богам и демонам, чтобы массаж сердца сработал до того, как мозг девушки окончательно откажется от сотрудничества с телом.

Именно этого и добивалась Изабелла, осознание пришло с холодной ясностью. Вся показная атака, все утопленники, швыряющиеся на стены замка с упорством фанатиков-крестоносцев, штурмующих Иерусалим[2] — все это была диверсия. Блестящая, хладнокровно рассчитанная стратегия, цель которой заключалась не в захвате замка, а в истощении его защитников. Заставить нас потратить магию, выжечь резервы силы, довести до состояния, когда каждое заклинание дается ценой крови и боли, а не просто усилием воли. И проклятая ведьма преуспела. Теперь мы стояли перед ней, двое полукровок, которые обычно могли разнести в щепки небольшую армию, если приложить к этому достаточно усилий и творческого подхода, измотанные, с магией, которая едва тлела, как последние угли в забытом очаге. А напротив нас — свежая, отдохнувшая некромантка с армией мертвецов, которая, судя по количеству фигур, появляющихся из леса, исчислялась сотнями. Шахматная партия, в которой противник только что объявил шах, и варианты ответного хода быстро сужались до неприятно малого количества.

Изабелла стояла на краю двора, окруженная своей свитой — шестью фигурами в черных плащах, лица которых были скрыты глубокими капюшонами. Усмешка тронула ее губы. Не та открытая улыбка радости или веселья, а скорее оскал хищника, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается предвкушением финального удара.

Эрнест выпрямился еще больше, если это вообще было возможно. Пурпурное пламя вспыхнуло ярче, озаряя его лицо снизу и превращая черты в застывшую маску решимости, которую я видел только дважды за всю нашу совместную жизнь — оба раза в ситуациях, когда ставки были настолько высоки, что проигрыш означал смерть не просто физическую, но и окончательное стирание из истории.

— Изабелла, — произнес брат. — Давно не виделись. Десятилетия, если память не изменяет. Выглядишь неплохо, учитывая обстоятельства.

— Обстоятельства? — ведьма вскинула бровь, насмехаясь. — Ты имеешь в виду обстоятельства, при которых твой отец убил мою мать? Или обстоятельства, при которых я провела последние сорок лет, собирая силы, чтобы отомстить за ее смерть?

Сорок лет. Цифра отдалась эхом в голове. Сорок лет планирования, накопления магической мощи, сбора армии мертвецов. Сорок лет ненависти, кипящей на медленном огне, пока не превратилась в яд, отравляющий каждую мысль, каждое действие, каждое биение сердца.

— Твоя мать, — Эрнест сделал паузу, словно обдумывая каждое слово с осторожностью дипломата, ведущего переговоры о мире между враждующими королевствами, — не погибла от руки графа Эггенберга. Это факт, который ты сознательно игнорируешь ради удобства собственного нарратива мести.

Изабелла рассмеялась. Звук был неожиданно приятным — чистым, звонким, почти мелодичным, как серебряный колокольчик. Но за этим смехом скрывалось что-то холодное, острое, способное резать не хуже хорошо заточенного кинжала.

— Ложь! — воскликнула она, и вся напускная мягкость мгновенно слетела с лица, обнажив истинную ярость, бушующую под маской вежливости. — Если бы не твой отец, если бы не его безумная жажда мести за какую-то жалкую женщину, все были бы живы! Он обрушил на Тироль армию тьмы, убивал всех без разбора: мужчин, женщин, детей! Из-за одной ничтожной смертной, которую сожгли за колдовство!

Кровь ударила в виски. Последние слова прозвучали с таким презрением, с такой ядовитой насмешкой, что даже я, циник с вековым стажем, почувствовал, как гнев начинает закипать где-то в глубине груди.

Эрнест замер, как замирает хищник перед прыжком, собирая все силы в одной точке, готовясь к взрыву движения. Пурпурное пламя в его руках затрепетало, разгораясь ярче, жарче, превращаясь из тлеющих углей в настоящий пожар магической ярости.