Ведьма из Тироля

Глава XIII. Камень, вода и молчание Бога

«In hac lacrimarum valle» (в этой юдоли[1] слез) — из григорианского антифона «Salve Regina»[2], XII в.

Флоренса

Сознание возвращалось по частям, как осколки разбитого зеркала, которые подбираешь с пола и пытаешься сложить обратно в единое целое, зная наперед, что линии трещин никуда не денутся — они останутся навсегда, изменив отражение до неузнаваемости. Сначала пришел гнилостный запах, пропитанный многовековой влажностью камня, который никогда не просыхает ни зимой, ни летом, ни в самую жаркую пору, когда над Тиролем стоит духота, от которой плавятся мысли и теряется воля к сопротивлению. Потом — холод, забравшийся под одежду с деловитостью опытного вора, пробравшегося к самым костям, к тому позвоночному столбу, по которому прополз ледяной ужас еще до того, как разум успел осознать, где именно я нахожусь.

Я открыла глаза. Над головой нависал серый каменный свод. Трещины в кладке расползались по потолку причудливыми узорами, напоминавшими карты несуществующих королевств с предупреждением hic sunt dracones[3]. Здесь водились вещи похуже.

Это место я знала до последней капли воды, падающей с потолка в одно и то же место раз в несколько секунд с монотонным постоянством, от которого сходят с ума. Нижние камеры, куда не доходит дневной свет даже в самый длинный июньский день, когда солнце над альпийскими вершинами держится долго. Сюда доходил только этот звук — кап, кап, кап — и запах, и холод, и та особенная разновидность тишины, в которой слышно собственное дыхание.

Несколько месяцев назад я уже лежала вот так же на ледяных булыжниках, глядя в этот самый потолок, и не понимала тогда, что произошло и что будет дальше. Тогда это был первый раз. Первый арест, первые обвинения в колдовстве, первый привкус смерти, почуявшей добычу и не торопящейся, наслаждающейся страхом жертвы. Первый раз — это страшно, второй раз оказался хуже. Потому что второй раз я знала, что меня ждет.

Желудок скрутило спазмом еще прежде, чем разум закончил выстраивать картину. Тело помнит раньше, чем голова успевает осмыслить — это одно из тех горьких знаний, которые достаются не из книг и не от учителей, а из опыта, имеющего привычку калечить. Я едва успела приподняться и отползти к стене, прежде чем желудок решил окончательно выразить свое мнение о происходящем. Тошнота накатывала волнами, обжигающими и безжалостными, выворачивая наизнанку — не только то, чем я кормилась последние дни, но, кажется, и что-то более глубокое, то, чего не опишешь словами и не измеришь в унциях[4] и фунтах.

Камера была именно такой, какой я ее запомнила. Этот факт сам по себе причинял странную, тупую боль. Стены покрыты плесенью настолько привычного темно-зеленого оттенка, что казалось, она здесь была всегда и будет всегда — пережила всех узников до меня и переживет всех после. Солома на полу, истлевшая до состояния трухи, в которой угадывались очертания соломы лишь по запаху. Решетка двери, сложенная из кованого железа. Из соседних камер доносились звуки. Голоса, приглушенные толщей камня, но различимые — то ли молитвы, то ли бессвязное бормотание человека, утратившего нить, соединяющую его с реальностью. Временами звучали вопли — короткие, как удар, и такие же безжалостные. Я не понимала слов. Не понимала даже языка — то ли это был немецкий, то ли что-то иное, искаженное отчаянием до неузнаваемости. Но природу этих криков понимала совершенно ясно. Где-то за этими стенами шло обычное дело инквизиции.

Я прислонилась спиной к стене, обхватила колени руками и уставилась в темноту противоположного угла, где тьма была особенно плотной — настолько, что в ней угадывались контуры чего угодно, стоило только чуть дольше задержать на ней взгляд. Разум начал перебирать воспоминания последних дней: двор замка; армия мертвых; Исабелла с мечом; Эрнест, падающий лицом на булыжники; и кровь, а потом — Летиция. Бывшая подруга в нежно-голубом платье, стоящая позади инквизиторов. Летиция, с которой мы росли вместе, знали друг друга с тех пор, когда ловили бабочек в саду ее матери. Летиция, которая не произнесла ни слова в мою защиту на первом суде. Летиция, которая, судя по всему, провела последние три месяца с весьма определенной целью. Вот, значит, как. Сорок лет плана Исабеллы против меня и последним ходом оказалась девушка, которую я знала с детства.

Меня охватила злость на фоне общего хаоса ощущений, но ее быстро вытеснило нечто более тяжелое и менее пригодное для того, чтобы согреться изнутри: Элай не придет. Мысль была простой, лишенной всяких украшений, которыми обычно отделываем неприятные истины, чтобы не смотреть им в лицо слишком долго. Элая схватили позже, или, возможно, он успел бежать, воспользовавшись суматохой. Последнее было маловероятно, учитывая, что руки его были в крови Эрнеста, магический резервуар истощен до последней капли, а инквизиторы имели привычку не отпускать тех, кого однажды взяли.

Лазар и Ореся — слуги, а значит первые кандидаты на роль свидетелей, которых можно допросить с достаточным рвением, чтобы они подтвердили все, что от них потребуется. Эрнест умирал на столе в зале замка с раной между лопаток, и даже если он выжил, то точно не мог сейчас явиться сюда с присущей ему холодной невозмутимостью и начать рассуждать о том, как именно следует выпутаться из сложившейся ситуации.

Здесь не было никого. Только я, камень, вода и темнота.

***

Первый день прошел в состоянии оцепенения, которое я поначалу принимала за спасительную пустоту, а потом поняла, что это просто разум отказывается перерабатывать все случившееся разом и делает это по частям. Никто не приходил. Пищи не приносили. Только однажды, когда запах в камере стал достаточно красноречивым, чтобы его нельзя было игнорировать, скрипнула дверная петля и внутрь вошли двое: с лицами, укутанными в ткань так, что виднелись только глаза, смотревшие сквозь меня, как сквозь воздух. Они несли ведра с водой, которую вылили прямо на пол, не утруждаясь ни предупреждением, ни даже взглядом в мою сторону, и поток прошелся по камере, унося с собой следы моего присутствия, смывая их как грязь с конюшенного пола.