Ведьма из Тироля

Эпилог

Прошло четыре дня с той ночи, когда пламя, пожравшее тирольский столб, оставило после себя лишь черный дым и тишину, в которой уже не звучали ни крики толпы, ни молитвы палачей. Четыре дня[1], в течение которых двое всадников меняли лошадей на почтовых станциях Савойского герцогства[2], точно так же, как это делали купцы и курьеры со времен Карла Великого: платили серебро, получали свежих коней и мчались дальше, оставляя за спиной альпийские туманы. Дороги здесь уже не были тирольскими — узкими, корнями изъеденными тропами сквозь еловый мрак. Теперь они вились по холмам, где воздух, даже в середине октября, пахнул теплым камнем и солью, а солнце, не желавшее сдаваться осени, золотило лица прохожих.

Флоренса сидела в седле позади Элая, прижимаясь к его спине, и смотрела, как меняется мир. Домики, сложенные из светлого камня, уже не прятались под тяжелыми соломенными крышами, а щеголяли красной черепицей и узкими окнами с цветными ставнями. Люди на улицах были смуглее, говорливее, одеты легче: женщины в белых сорочках с открытыми плечами, мужчины — в коротких камзолах. В Тироле такой наряд сочли бы непристойным; здесь же он казался естественным, как само море, которое наконец открылось взгляду.

— Лигурийское[3], — произнес Эрнест, не оборачиваясь, когда они поднялись на последний перевал. Голос его звучал сухо, почти по-ученому, будто он читал лекцию в венском университете. — Именно так его называют генуэзцы и провансальцы уже триста лет. Торговые пути, оливковые рощи, вино, которое не замерзает даже зимой. Здесь инквизиция имеет меньше зубов, чем в горах.

Флоренса смотрела вниз, где за зелеными холмами переливалась синева, глубокая, почти черная у горизонта. Настоящее, живое море, не то темное озеро в Сумрачном лесу, где когда-то плескалась с Летицией. Ее прежняя жизнь закончилась на площади, среди дыма и монет. Здесь же начиналось нечто иное — без имени, без рода, без страха, что за спиной вот-вот раздастся стук копыт инквизиторов.

Элай, словно почувствовав ее мысли, сжал ее руку.

— Найдем место, где можно будет дышать, — тихо сказал он. — Не оглядываясь.

По ночам, когда они останавливались на постоялых дворах — низких, пропахших чесноком и свежим хлебом, — Флоренсу мучили сны. Она видела, как Ореся и Лазар меняют обличье у ворот замка: прямая спина кухарки вытягивается углами, которых не бывает у смертных; седые волосы Лазара превращаются в черную шерсть; алые глаза горят ровным, неугасающим огнем. Они стояли, улыбаясь, и держали погоню. Держали до последнего. Просыпаясь в холодном поту, Флоренса прижималась к Элаю и молчала. Некоторые тайны лучше оставлять в тени. Задавать вопросы значило бы снова призвать тех, кто уже отдал все.

Ницца встретила их шумом порта и криками чаек. Город, о котором Флоренса прежде не слышала ни слова, раскинулся у самой воды: узкие улочки, белые стены, запах рыбы и лимонов. Совершенно чужой и при этом ,странным образом, уже почти свой.

Они свернули в тихий переулок, поднимающийся по склону. И вот он — белый домик, будто вырезанный из солнечного света. Красная черепица крыши сияла, словно только что вымытая дождем. Синие деревянные ставни и дверь были распахнуты настежь, будто дом давно ждал гостей. С балкона каскадом спускалась бугенвиллея[4] — ярко-розовая, почти вызывающая в своей пышности. На каменных ступенях и вдоль булыжной дорожки стояли терракотовые горшки: в одних цвели алые герани, в других — белые и лиловые цикламены, в третьих — пряные травы, чей аромат смешивался с морской солью. Дворик выходил прямо к обрыву, и оттуда открывался вид на Лигурийское море — бирюзовое у берега, переходящее в глубокую лазурь, с рыбацкими лодками, качающимися на волнах, словно детские игрушки.

Эрнест, не слезая с коня, кивнул на дом.

— Теперь это ваш. Куплен на имя, которого нет ни в одном инквизиторском списке. Считайте это моим скромным вкладом в искусство исчезновения.

Элай спрыгнул первым и принялся снимать с лошадей кожаные сумки. Флоренса осталась в седле, растерянно оглядываясь. Все выглядело немного обжитым: на столе у окна стояла ваза со свежими лимонами, на перилах балкона висела вышитая скатерть, а в воздухе витал легкий запах воска от недавно зажженных свечей. Словно кто-то уже жил здесь, ожидая именно их.

Элай вышел на крыльцо, вытирая пот со лба рукавом, и прищурился от яркого солнца.

— А ты куда? Опять странствовать, братец?

Эрнест холодно усмехнулся. Из дверей дома вышла девушка. Высокая, в темно-зеленом платье с кружевным воротником — явно аристократического кроя, сшитом не на деревенской ярмарке. Флоренса узнала ее мгновенно. Та самая, что была в спальне Эрнеста, когда она, любопытная дура, забрела не туда. Щеки Флоренсы вспыхнули. Перед глазами невольно возникла картина: огромная кровать с бордовым балдахином, полумрак, две фигуры… Она отвела взгляд.

Элай лишь рассмеялся тихо и обнял ее за плечи, прижимая к себе.

— Не красней так, любимая. В этом доме теперь разрешено краснеть только от солнца.

Девушка улыбнулась Эрнесту — мягко, почти нежно — и протянула руку. Он помог ей сесть вперед себя в седло, обхватил талию одной рукой.

— Буду неподалеку, — бросил он Элаю. — Не скучайте.

Лошадь цокнула копытами и скрылась между белыми домами, оставив после себя лишь легкое облачко пыли.

Элай хмыкнул, глядя им вслед.

— Все-таки не смог бросить Дану… Упрямец.