Ведьма из "Заречного"

2

Стук в дверь прозвучал, как гром среди ясного неба, разорвав вязкую тишину старого дома. Кристина вздрогнула и от неожиданности выпустила из рук пустую чашку; та с глухим стуком приземлилась на потёртый половик, чудом не разбившись.

Ночь выдалась слишком короткой. Она провела её в полудрёме, то и дело вздрагивая от каждого шороха, прислушиваясь к скрипам и вздохам дома. Ощущение, будто она совсем не сомкнула глаз, не покидало её: веки казались тяжёлыми, а в висках пульсировала тупая боль.

Кристина сгребла спутанные волосы в небрежный пучок, провела ладонями по лицу, пытаясь стряхнуть остатки тревожного полусна. Сделав глубокий вдох, она двинулась к двери.

— Крис, это я, Алёна! Открывай, я с пирогами! — звонкий голос подруги прорвался сквозь деревянную преграду.

Сердце Кристины отозвалось на этот голос резким, болезненным сжатием. Такой знакомый, такой пронзительно родной, несмотря на все прошедшие годы… В груди что‑то дрогнуло, будто заржавевший механизм вдруг ожил от лёгкого прикосновения.

Она откинула тяжёлую щеколду, распахнула дверь, и на порог, залитая слепящим светом отражённого от снега солнца, ступила Алёна.

Подруга выглядела как новогодняя фея, усыпанная искрящимся снежком. Её густые медные кудри, выбившиеся из‑под вязаной шапки, казалось, впитывали в себя всё скудное зимнее сияние. Россыпь веснушек на вздёрнутом носу стала ещё заметнее на раскрасневшихся от мороза щеках. Ярко‑зелёные глаза светились безудержной, чуть озорной радостью. В руках, покрасневших от холода, она сжимала пластиковый контейнер, завёрнутый в пуховый платок. С её губ, растянутых в широкой улыбке, срывалось парное, пушистое облачко.

— Ну что, стоишь, как будто я тебе чужая? Впускай, дуб ты стоеросовый! Замерзла ведь! — её голос звенел, как колокольчик, разгоняя сгустившуюся в доме тоску.

Не дожидаясь приглашения, Алёна впорхнула в дом, словно вихрь. Энергично отряхнулась, как мокрая собака после купания, сбрасывая с плеч снежную крошку. Затем окинула быстрым взглядом обстановку, и её лицо на мгновение омрачилось.

— Господи, тут как в гробу… Темно и пахнет тоской, — она сморщила нос, но тут же снова улыбнулась, будто отгоняя мрачные мысли. — Ладно, щас исправим!

Она прошла на кухню с таким видом, будто никогда и не уходила, будто не было этих долгих лет разлуки и подруга просто вышла в соседнюю комнату на минутку. Движения Алёны были уверенными, она ловко достала из контейнера ещё тёплый, душистый пирог с капустой, развернула и поставила на стол, а потом сразу принялась за чайник, водрузив его на конфорку плиты.

— Сиди, не мешай. Я тут всё знаю. Чайник у вас… тебя… всегда на этой конфорке лучше закипает, — бросила она через плечо, не оборачиваясь.

Кристина молча, словно зачарованная, уселась на стул. Её плечи опустились, а взгляд рассеянно скользил по знакомым до боли деталям кухни: по потёртой клеёнке на столе, по старым шкафчикам с облупившимися фасадами, по крохотной полочке с выцветшими иконами. Она чувствовала себя сторонним наблюдателем, зрителем в собственном доме. И это странное ощущение было… бесконечно приятным. Эта знакомая суматоха, бесцеремонное, почти материнское участие, уверенность, что кто‑то взял на себя бремя решения проблем, — всё это окутывало теплом, от которого на душе становилось и сладко, и больно одновременно.

Алёна расставляла на столе чашки: лёгкий, мелодичный звон фарфора разрезал тишину. Каждое её движение было наполнено энергией, контрастирующей с застывшей позой Кристины.

— Ну что ты как сонная муха? — продолжила Алёна, не глядя на подругу. Её голос звучал бодро, почти нарочито весело, будто она старалась заполнить собой всё пространство. — Рассказывай. Что случилось‑то? Сбежала?

Прямота вопроса, обрушившаяся на Кристину, застала её врасплох. Она потупила взгляд, сконцентрировавшись на разглядывании трещины в столешнице. Трещина извивалась, словно маленькая река на карте, и Кристина невольно проследила её путь от края до края, пытаясь собраться с мыслями.

— Нет, я… домой вернулась, — наконец произнесла она тихо, почти шёпотом.

— Ага, прямо перед свадьбой, — фыркнула Алёна, с шумом наливая в чашки крутой кипяток. Пар взметнулся вверх, на мгновение скрыв её лицо. — Бросила всё и махнула ко мне в Заречный. В разгар зимы. Это по‑твоему не побег?

Кристина сжала пальцами край стола. Под поверхностью спокойствия бурлили эмоции: страх, вина, облегчение. Она глубоко вдохнула, пытаясь найти слова, которые смогли бы объяснить то, для чего, кажется, не существовало определений.

— Может, и побег, — тихо, почти выдохнула она. — Но… не к тебе, а от них. От всех. От него.

В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением остывающего чайника и поскрипыванием старых досок под ногами. Алёна замерла, держа в руках чашку, её весёлое выражение лица сменилось на более серьёзное, внимательное. Она медленно подошла к столу, села напротив Кристины и, не говоря ни слова, накрыла её руку своей.

Кристина медленно обвела взглядом комнату, этот застывший, немой мирок, полный теней прошлого. Пылинки кружились в тусклом луче света, пробивавшемся сквозь зашторенное окно, словно крошечные призраки былого.

— А здесь… здесь время другое. Оно не давит, не бежит, — произнесла она тихо, и голос её дрогнул на последнем слове.

Алёна внимательно посмотрела на подругу. В её изумрудных глазах озорные искорки постепенно сменились на понимающую, безмолвную теплоту. Она отставила чашку, наклонилась вперёд, опершись локтями о стол, и мягко сказала:

— Ладно, не надо. Я ведь всё понимаю. Помнишь, как мы в детстве тут сидели, у твоей мамы? Она нам такие истории рассказывала… про домовых, про лесных духов. Мы потом боялись по ночам в туалет ходить.

Кристина невольно улыбнулась. Перед глазами вспыхнули яркие картины: тёплый свет керосиновой лампы, мамин голос, убаюкивающий и завораживающий, запах сушеных трав. Она ощутила на мгновение сладкий привкус далёкого детства, такой чистый, настоящий.