Ведьма из "Заречного"

6

Кристина почувствовала необъяснимую перемену в воздухе. Словно невидимая стена, отделявшая её от местных, вдруг растаяла без следа. Теперь взгляды односельчан не скользили по ней отстранённо, в них читалось признание, почти родственная теплота.

И в этой простоте, в этой незамысловатой деревенской искренности она вдруг ясно осознала: мечта о том, чтобы просто подлатать дом и снова умчаться в город, была призрачной и неверной. Здесь, в этой суровой деревенской тиши, её израненная душа наконец‑то обрела точку опоры.

«Как странно… — думала Кристина, глядя в окно на заснеженные крыши. — Я бежала отсюда, а теперь понимаю: именно здесь я нашла то, что искала».

Ей остро, до боли, захотелось привести в порядок не только свой быт, но и своё прошлое. А начинать следовало с самого главного: с могилы матери.

Утро выдалось морозным и ясным. Солнце, ещё низкое над горизонтом, рассыпало по снегу россыпь бриллиантовых искр. Воздух был настолько чистым, что каждый вдох обжигал лёгкие ледяной свежестью.

Кристина заглянула в дальний угол сеней, где хранились старые вещи. В углу, за коробками и пыльными сундуками, она нашла то, что искала: потёртые валенки, старый мамин ватник, простеганный и жёсткий от времени, и пуховый платок.

Она провела рукой по грубоватой ткани ватника, и перед глазами тут же всплыл образ матери, такой, какой она помнила её с детства: в этом самом ватнике, с платком на голове, с лопатой в руках, разбирающую сугробы у крыльца.

«Сколько себя помню, мама всегда была в этом… — подумала Кристина, прижимая одежду к груди.»

Её городские короткие куртки и элегантные полусапожки казались здесь жалкой и бесполезной пародией на одежду. Она медленно переоделась, натянула валенки, завязала платок под подбородком. Ткань приятно согревала кожу, а в душе поднималось странное чувство, будто сама мать сейчас оберегает её и направляет.

Дорога к погосту оказалась непростой. Зима в в этом году была щедра на снега, метели и затяжную пургу. Тракторист, объезжавший посёлок, физически не успевал расчистить все дороги за один день. А уж кто бы стал особо усердствовать на пути к кладбищу, затерянному на окраине?

Морозный рассвет окрасил заснеженные поля в бледно‑розовый цвет. Кристина стояла у калитки, глядя на тропу, ведущую к погосту. Сердце билось часто, будто предупреждая: «Ты готова?»

«Да, — мысленно ответила она себе. — Пора».

Путь оказался не просто трудным: он стал настоящим испытанием. Снег лежал нетронутый, высокий, кое‑где по колено, а в ложбинках и по пояс. Каждый шаг давался с усилием: ноги проваливались в рыхлую целину, валенки мгновенно намокали, а холод пробирался сквозь толстые шерстяные носки.

Кристина шла, наклонив голову против ветра, и думала о том, как давно она не была здесь. Годы? Десятилетия? Последний раз она приходила на могилку к бабушке. Время размыло границы, превратило воспоминания в смутные образы, но сейчас, продираясь сквозь сугробы, она чувствовала: прошлое возвращается, настигает её, как этот колючий ветер.

«Мама… — мысленно звала она. — Я иду».

Могилу она едва нашла. Огромный снежный нанос был наметён так высоко, что не было видно даже тёмного деревянного креста. Кристина остановилась, тяжело дыша, и посмотрела на эту белую гору.

Она сняла варежки. Пальцы тут же онемели от холода, но она не обратила на это внимания. Начала разгребать снег руками, сначала осторожно, потом всё яростнее, будто пыталась прорваться сквозь барьер, отделявший её от прошлого.

Снег был плотным, утрамбованным ветрами, но Кристина не сдавалась. Она копала, скребла, отбрасывала комья в сторону, пока наконец под её руками не проступила табличка.

На неё смотрела молодая, улыбающаяся мама. Глаза на фотографии были живые, с искоркой смотрели прямо на неё. И в этой улыбке Кристина вдруг увидела то, чего не замечала раньше: тихий, немой укор.

Укор за все годы.
За все дни, когда дочь не приезжала.
За долгое, предательское отсутствие.

— Мама… — прошептала Кристина, и голос дрогнул.

Она присела на краешек сугроба. Ноги подкосились, а в груди что‑то сжалось так, что стало трудно дышать. Слёзы, горячие и солёные, потекли по замёрзшим щекам, оставляя мокрые дорожки. Они падали на снег, растворялись в нём, как её слова в тишине, что царила вокруг.

Ветер здесь не свистел, не рвал одежду, он лишь тихо шелестел ветвями старых елей, стоящих сторожами у ограды. Где‑то вдали каркала ворона, но её крик не нарушал покоя, а лишь подчёркивал его.

Кристина закрыла глаза и начала безмолвно беседовать с матерью. Она просила прощения за то, что не приезжала, за то, что боялась вернуться, за то, что так долго бежала от себя. Она объясняла то, что не успела сказать при жизни, то, что копилось в душе годами.

«Я боялась, — шептали её мысли. — Боялась увидеть твоё место пустым. Боялась почувствовать, что тебя больше нет. Но теперь я понимаю: ты всегда была здесь».

Когда слёзы иссякли, Кристина достала из кармана маленький свёрток. Это были шоколадные конфеты, которые мама так любила. Она положила их на промёрзлый снег у подножия памятника.

— Это тебе, — сказала она тихо. — Как раньше, помнишь?

Ей показалось, или ветер на миг стал теплее? Или это просто воображение? Но в груди разлился покой.

Обратный путь она шла уже легче. Снег всё так же цеплялся за валенки, ветер всё так же бил в лицо, но внутри было что‑то новое твёрдое, как камень.

Мысль оформилась окончательно: она останется здесь. В Заречном. Это больше не бегство. Это возвращение.

И с этим новым чувством Кристина с фанатичным рвением вновь принялась за работу. Она двигалась словно заведённая: разгребала многолетние завалы на чердаке, смахивала паутину с балок, подметала запылённые полы. Взмах метлы, скрежет веника по половицам, шуршание старых газет под ногами: всё сливалось в монотонный ритм, будто она пыталась загнать подальше последние остатки нелепости и жгучей досады, засевших в груди после ночной стычки с мальчишкой.