Ведьма из "Заречного"

13

Под утро, когда небо на востоке лишь наметило бледную серую полоску предвестницу рассвета, Алёна, зевнув во весь рот и потянувшись так, что хрустнули плечи, собралась домой.

— Всё, Крис, — пробормотала она, накидывая пуховик. — Пора. А то вообще не встану, буду дрыхнуть до ночи.

Кристина кивнула, не отрывая взгляда от ёлки. В полумраке гостиной гирлянда мерцала таинственно, будто звёзды, упавшие с ночного неба и запутавшиеся в хвойных ветвях. Свет переливался то ярче, то приглушённее.

Когда дверь за Алёной тихо щёлкнула, тишина, сперва уютная и обволакивающая, вдруг сдавила виски. Кристина осталась наедине с мерцающей ёлкой, с тиканьем старых часов на стене, с эхом недавнего смеха, которое теперь звучало где‑то вдали, словно уходящий поезд.

Тоска, острая и беспричинная, подкатила к горлу. Воздух в доме вдруг показался тяжёлым, густым, будто пропитанным невысказанными вопросами. Ей отчаянно захотелось свежего, колючего воздуха, такого, чтобы резанул лёгкие, прогнал туман из головы.

Не раздумывая, она накинула старый ватник, втолкнула ноги в валенки, повязала шаль на голову и выскользнула на улицу.

Посёлок спал глубоким, предрассветным сном. Ни огней в окнах, ни случайных прохожих. Только снег, хрустящий под ногами с особенным, утренним звуком: не скрипом, а скорее шёпотом, будто земля делилась тайнами с первыми лучами света.

Она шла, не разбирая дороги, погружённая в мысли, пока наконец не очнулась, и поняла, что стоит у покосившегося плетня дома деда Матвея. Ветхая изгородь клонилась к земле, словно устала держать на себе груз прошедших лет, а крыльцо скрипело даже от лёгкого ветерка.

На этом самом крыльце, окутанный сизым дымком самокрутки, стоял сам старик. Он, казалось, ждал её. Дым вился тонкими кольцами, растворяясь в прохладном воздухе, а глаза деда Матвея смотрели так, будто видели больше, чем положено человеку.

Увидев Кристину, он не спеша спустился по ступенькам, опираясь на клюку, и подошёл к калитке.

— Я уж думал Ольга идёт… — его голос был тихим, как шелест прошлогодней листвы. — Чуть Кондратий не хватил. Как ты на неё похожа… Не спится, птаха?

Кристина вздрогнула во взгляда старика было что‑то такое, от чего внутри всё сжалось.

— Не спится, — честно призналась она, останавливаясь по ту сторону плетня. Руки сами спрятались в карманы ватника, пальцы нащупали что‑то мелкое, забытое — камешек.

Дед Матвей внимательно посмотрел на неё, будто прощупал взглядом каждую мысль, каждое сомнение. Потом медленно кивнул:

— Силу в себе почуяла. Приняла её. Вижу по глазам. Они теперь не бегают, а смотрят. Тяжело смотреть, когда видишь больше, чем другие.

Кристина сглотнула комок в горле. Его слова падали прямо в цель, вскрывали то, что она сама боялась признать. Он знает. Знает, что со мной происходит.

— А как ей… как этой силой управлять? — вырвалось у неё, в полной растерянности и жажде инструкции. — Что нужно делать?

Дед Матвей лукаво ухмыльнулся, и морщины у его глаз сложились в лучистую карту.

— Да никак ей управлять‑то и не надо. Она не трактор. Действуй по сердцу, вот и вся наука. И никому, кто с бедой придёт, не отказывай. Сердце подскажет, что делать. А оно, гляди, у тебя не каменное.

Он повернулся и, не прощаясь, заковылял обратно в дом. Дверь тихо скрипнула, закрываясь за ним, а Кристина осталась стоять, глядя на опустевшее крыльцо.

Разговор был окончен.

Она побрела домой, и всю дорогу то и дело вытаскивала руки из глубоких карманов ватника и смотрела на них в призрачном свете зари. Ладони. Пальцы. Никакого свечения, никаких знаков.

Как это работает? Где тумблер или кнопка, которая включает способность… заживлять? Оживлять?

Она чувствовала себя ребёнком, которому вручили сложнейший инструмент, не оставив инструкции.

*****

Утро едва пробилось сквозь плотные тучи. бледный, рассеянный свет ложился на заснеженные крыши, придавая посёлку призрачный облик. Кристина, измученная бессонницей и вихрем вчерашних событий, только‑только сомкнула глаза, когда в дверь раздался настойчивый, дробный стук.

Сердце рухнуло куда‑то в желудок, заколотилось там испуганной птицей. «Участковый, — пронеслось в панической мысли. — Понял. Вычислил по следам. Пришёл штраф за ёлку выписывать». Она уже мысленно видела его усталое, разочарованное лицо, слышала сухой, официальный тон: «Ну что, Кристина, опять вы за своё?»

Глубоко вдохнув, она натянула халат, поправила спутанные волосы и медленно подошла к двери. Каждый шаг отдавался в голове глухим стуком.

За порогом стоял Ваня. Но это был не тот угрюмый, замкнутый парень, что привозил дрова. Его лицо казалось серовато‑бледным, словно припорошенным пеплом. В глазах плавало отчаяние, беспомощность, которые он явно не умел в себе носить, словно эти чувства были чужими, неловкими, не подходившими к его крепкой фигуре и широким плечам.

— Кристина, ты не поможешь?.. — он проговорил эти слова быстро, с трудом, будто вытаскивая их изнутри против собственной воли. Голос звучал глухо, без привычной твёрдости. — Телёнок у меня заболел. Совсем плох. Дышать не может. Ветеринар из района только завтра сможет… не раньше. Не знаю уж, что и делать… — Он замялся, взгляд скользнул по её лицу, ища то ли надежду, то ли повод отступить. — Может, твои… знания? — Последнее слово он произнёс с явной неловкостью, почти шёпотом, но в его взгляде, упёршемся в неё, читалась такая отчаянная надежда, что Кристина почувствовала, как внутри всё сжалось.

Она сделала вид, что не понимает.

— Какие… знания? Я не понимаю. Я же не врач.

Ваня потупился, потоптался на месте, сжимая и разжимая кулаки, потом снова посмотрел на неё прямо. В его глазах мелькнуло что‑то ещё, не только отчаяние, но и упрямая вера.

— Мне… мне говорили. Про твою мать. Что она… помогала. Когда все уже руки опускали. Репутация у неё такая была. Я подумал… раз ты её дочь… Может, и ты можешь. Хоть взглянуть.