Ведьма из "Заречного"

14

Кристина уснула необычайно крепко, тело наконец‑то сдалось после долгих недель напряжения и тревоги. Сон накрыл её с головой, густой и тёплый, как пуховое одеяло, и в его глубинах к ней пришла мать.

Она стояла в солнечном луче, было ощущение будто луч был вырезан из далёкого лета и бережно сохранён где‑то в тайнике памяти. На матери было её любимое хлопковое платье с мелкими синими васильками, слегка выгоревшими от времени. Лицо её было спокойным, почти безмятежным, таким Кристина его почти не помнила. В реальной жизни мать чаще хмурилась, озабоченно проводила рукой по лбу, нервно теребила край фартука. Но здесь, во сне, она выглядела… целостной.

У Кристины в груди защемило так сильно, что даже во сне она почувствовала эту физическую боль. Она бросилась к матери, обняла её, уткнулась лицом в родное плечо. Оно пахло травой и парным молоком, запахом, который она давно уже не могла уловить в реальности.

— Прости меня, мама, прости, что так долго не приезжала, что оставила тебя одну, — выговаривала она сквозь подступившие слёзы. Слова сбивались, путались, вырывались невпопад, как у ребёнка, который наконец‑то нашёл того, кому можно выплакать всю накопившуюся вину. — Я думала, что справлюсь сама…что смогу…

Мать не говорила ничего в ответ. Она лишь мягко улыбалась, а её глаза, такие же, как у Кристины, с чуть заметной золотистой крапинкой у зрачка смотрели с бездонной любовью и пониманием. Мать подняла руку и большим пальцем смахнула слезу, скатившуюся по щеке дочери. Этот жест был таким настоящим, таким живым, что Кристина всхлипнула громче, прижалась ещё теснее, боясь, что сон рассыплется, как хрупкий стеклянный шар.

И тут, собравшись с духом, она начала спрашивать о самом главном: о том, что душило её наяву, что не давало спать по ночам, что заставляло вздрагивать от каждого шороха:

— Мама, эта сила… что мне с ней делать? Как ею управлять? Я боюсь… Боюсь навредить, боюсь не справиться, боюсь, что она… что она изменит меня так, что я уже не буду собой.

Мать открыла рот, чтобы ответить. Её губы сложились в первое, тихое слово, и Кристина изо всех сил старалась уловить его, запомнить, удержать в памяти…

Но в этот миг телефонный звонок впился в сон, разорвав его в клочья.

Кристина вздрогнула и села на кровати. Сердце колотилось как бешеное. Серые лучи пробивались сквозь шторы, рисуя на полу бледные прямоугольники.

Она долго, в полудрёме, шаря руками по тумбочке, искала телефон, не понимая, где граница между сном и реальностью.

Найдя наконец телефон под одеяла, Кристина с хриплым «алло» поднесла его к уху.

— Кристина, это Иван, — раздался в трубке его низкий, чуть приглушённый голос. — Звоню поблагодарить. Телёнок… как новенький. Уже на ногах, бегает, других задирает, аппетит зверский.

Она невольно улыбнулась, и напряжение, сковывавшее плечи с пробуждения, разом отпустило. Облегчение, сладкое и тёплое, разлилось по телу.

— Ну, дети они и у коровы дети, — выдохнула она, и в голосе её прозвучала искренняя радость.

— Ладно, пойду, надо стойло почистить! Пока! — коротко бросил Ваня, и в трубке раздались гудки.

Кристина ещё долго сидела на кровати, сжимая в руке телефон. Взгляд рассеянно скользил по облупившемуся подоконнику, по тени от занавески, пляшущей на стене в ритме едва заметного сквозняка. Она до сих пор чувствовала прикосновение руки матери на своей щеке, такое реальное, что хотелось повернуться и снова уткнуться в её плечо, вдохнуть родной запах.

Где‑то вдали замычала корова, заскрипели ворота, донёсся приглушённый смех детей. Жизнь шла своим чередом, а Кристина так и продолжала сидеть на кровати и смотрела в одну точку.

*****

Под вечер, когда она уже собиралась взяться за приготовление ужина, достала из холодильника морковь, лук, поставила на плиту кастрюлю с водой, в дом ворвалась Алёна.

Дверь хлопнула так, что задребезжали старые рамы, и в кухню ворвался вихрь снега, смеха и громких восклицаний.

— Ты почему не берёшь трубку?! Я тебе сто раз звонила! — набросилась она с порога, энергично стряхивая снег с валенок. — Я вообще‑то по делу! Николай, ну, мой бывший‑недобиток, и Иван зовут нас кататься на санках. На горку в овраге. Вечером народ собирается!

Алёна пронеслась по кухне, оставляя за собой мокрые следы, распахнула шкаф, вытащила полотенце и начала вытирать им волосы, будто это было самое естественное занятие в мире. Её щёки раскраснелись от мороза, глаза горели азартом, а голос звенел, как колокольчик.

Кристина нахмурилась, машинально нарезная овощи на суп.

— Кататься на санках? Да это же забава для детей, Ален…

— Какие дети, какие дети! — перебила подруга, размахивая полотенцем, как флагом. — Там весь посёлок будет! И стар, и млад! Это ж традиция! А главное… — она понизила голос, придвинулась ближе и сделала многозначительное лицо, — Иван, между прочим, ещё ни одну девушку никуда не звал. Всегда был букой, снобом этаким. А тут на тебе! Это не просто так!

Кристина невольно покраснела, отвернулась к окну. В стекле отразилось её смущённое лицо: румянец, сбившаяся прядь волос, растерянность в глазах.

«Иван… Он правда хочет меня увидеть? Или это просто вежливость?»

Алёна, не дожидаясь ответа, уже вытаскивала из шкафа тёплое пальто, шарф, вязаную шапку.

— Давай, не выдумывай! Надень вот это, оно тебе идёт. И не вздумай отказаться! Я без тебя не пойду. Ты мне нужна!

Её энергия была неукротимой, как весенний паводок. Она двигалась, говорила, жестикулировала так быстро, что Кристина едва успевала следить за подругой. И в какой‑то момент поняла: сопротивляться бесполезно. Да и не хочется.

Внутри, где‑то глубоко, шевельнулся интерес.

— Ладно, — сказала она наконец, слегка улыбнувшись. — Только дай мне полчаса.

— Полчаса?! — взвизгнула Алёна. — Да мы за это время уже до оврага добежим! Но ладно, согласна. Только не затягивай!

Она плюхнулась на стул, закинула ногу на ногу и уставилась на Кристину с таким видом, будто та была главным экспонатом в музее, который нужно срочно подготовить к выставке.