Ведьма из "Заречного"

23

На следующее утро в доме висела тягучая, гнетущая тишина, словно воздух пропитанный отголосками вчерашнего отречения, застыл, не решаясь шевельнуться. Серое рассветное небо за окном будто отражало внутреннее состояние Кристины: ни просвета, ни надежды, лишь монотонная пелена усталости.

Внезапно тишину разорвал глухой рокот мотора. Кристина вздрогнула, оторвав взгляд от остывшей чашки на кухонном столе. Через окно она увидела, как к дому подкатил внедорожник Артёма.

Дверь в дом распахнулась без стука. Громкий удар о стену и в проёме возник Артём. Он вошёл как хозяин, вернувшийся в свои владения. Движения резкие, уверенные; плечи расправлены, подбородок приподнят. На лице жёсткая, властная маска, за которой не разглядеть ни сомнения, ни сочувствия.

— Хватит этих детских игр, Крис, — его голос разрезал воздух.

— Твоя самодеятельность закончена. Собирай вещи. Сейчас же. Мы возвращаемся. Твоя деревенская пародия на жизнь окончена.

Кристина сидела, сгорбившись, обхватив чашку ледяными пальцами. Внутри всё онемело. Ни слёз, ни гнева, лишь глухая, тупая боль, словно кто‑то методично вбивал гвозди в её сознание. Его слова врезались, как раскалённое лезвие, оставляя после себя жжение и пустоту.

Она медленно подняла глаза глядя куда‑то сквозь него, в серую дымку утра за окном. Голос прозвучал тихо, почти безжизненно, но в нём таилась неожиданная твёрдость:

— Я никуда с тобой не поеду, Артём.

Он не ответил сразу. Шагнул ближе, пальцы сжали спинку соседнего стула так, что костяшки побелели.

— Ты поедешь, — произнёс он, не повышая голоса, но каждое слово звучало как приказ. — Ты даже не представляешь, каких усилий, каких переговоров мне стоило вырваться сюда снова. Я не намерен уезжать в одиночестве. Ты принадлежишь мне, Кристина. Мы пара. Мы созданы друг для друга. Мои измены — это ошибка, которую я исправляю.

В этот момент Кристина почувствовала, как внутри дрогнуло последнее, едва тлеющее пламя её прежней сущности. Она подняла на него взгляд, в глубине глаз ещё мерцала пелена усталости и боли.

— Я никому не принадлежу, — прошептала она. — И уж точно не тебе. Уходи. Просто уйди.

Артём замер. На мгновение маска треснула, в его глазах промелькнуло что‑то неуловимое: то ли гнев, то ли растерянность, то ли тень осознания, что перед ним уже не та Кристина, которую он знал. Но через секунду лицо снова стало непроницаемым.

— Ты не понимаешь, что теряешь, — сказал он, и в голосе прозвучала не угроза, а скорее сожаление, будто он разговаривал с ребёнком, не желающим видеть очевидного.

— А я думаю, что, наоборот, нашла, — ответила она, не отводя взгляда. — Нашла себя. Без тебя. Без твоих правил. Без твоей «любви».

Его лицо исказила гримаса ярости. В глазах вспыхнул не просто гнев, а ярость человека, привыкшего, что всё идёт по его сценарию. Он резко наклонился, его рука метнулась вперёд и с силой впилась Кристине в руку выше локтя. Пальцы сжались, будто стальные клещи. Боль пронзила до плеча, отдаваясь резкой вспышкой в висках.

Она вскрикнула, но больше от неожиданности и унижения, чем от самой боли. В горле встал ком, глаза защипало от слёз, но она сдержалась. Только ресницы дрогнули, а пальцы судорожно вцепились в край стола.

— Я сказал, собирай вещи, кончай этот дешёвый спектакль! Ты наигралась в Золушку, хватит! — его шёпот был полон шипящей злобы, словно змея, готовящаяся к броску.

И в этот момент дверь, которую Артём не закрыл, с грохотом распахнулась, так резко, что старый косяк затрещал, готовый рассыпаться в щепки. В проёме, залитом утренним светом, стоял Ваня.

Его жилетка была нараспашку, под ней мелькнула простая фланелевая рубаха, слегка помятая, будто он только что вскочил с постели. Но в его облике не было ни тени растерянности, лишь холодная, сосредоточенная ярость. Лицо, обычно невозмутимое, сейчас пылало багровой краской гнева. Но страшнее всего были глаза. В них горел такой неконтролируемый огонь, что, казалось, воздух вокруг него должен был трещать от жара.

— Руки убери. От неё. Сейчас же, — произнёс он низким, хриплым голосом. Это был не голос человека, это был рык разбуженного медведя, готового растерзать.

Артём на секунду опешил. Его пальцы инстинктивно разжались, выпуская руку Кристины, но он не отступил ни на шаг. Выпрямился во весь свой невысокий рост, вздёрнул подбородок, пытаясь сохранить видимость превосходства.

— Это не твоё дело, деревенщина, — процедил он сквозь зубы, вкладывая в слова всю возможную презрительность. — Убирайся отсюда. Не лезь не в своё дело.

Ваня шагнул через порог. Он словно стал больше, массивнее, заполняя собой всё пространство кухни. Его кулаки были сжаты так, что пальцы дрожали, жилы натянулись на предплечьях, выделяя рельеф мышц. В воздухе повисло напряжение.

— Повтори, если кишка не тонка, — голос Вани звучал глухо.

— Я сказал, убирайся к своим коровам! — уже почти закричал Артём, и голос его сорвался на визгливую ноту, обнажая внутреннюю неуверенность. — Она не твоя!

— И не твоя! — рявкнул Ваня, сокращая дистанцию так резко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. От него пахло свежим утренним воздухом, дымом и соломой: запах земли, труда, жизни, такой непохожей на стерильный аромат одеколона Артёма. — Она… она вообще другая! Она не для ваших вылизанных городских фокусов! Она про настоящее! А ты… ты сюда припёрся её ломать, как куклу, которую не жалко!

Артём с брезгливым презрением медленно окинул его взглядом с головы до ног, будто разглядывал что‑то неприятное, прилипшее к ботинку.

— И что,кто ей, по‑твоему, нужен? Может ты? Кто ты там землекоп? Грузчик? Она создана для другого уровня, для большего! Для жизни, а не для прозябания!

— Большего? — Ваня горько, коротко хохотнул, и в этом смехе не было ничего весёлого. — Для какого большего? Для твоей картонной жизни в стеклянной коробке? Она здесь, понимаешь ты, дышит полной грудью! Она здесь живая! А ты… ты как кошмар, который по ночам снится и наяву приходит! Как болезнь! Приехал ты тут слухи пускать! Весь посёлок исколесил, прежде чем до дома Кристины доехать! Жених! Свадьба! Ты клоп! Мелкий, вонючий, противный клоп!