Ведьма из "Заречного"

26

Девушки сидели за столом, допивая остывший чай, в воздухе между ними уже витало что‑то новое: хрупкое, едва уловимое, но безусловно живое, подобно первому робкому ростку, пробивающемуся сквозь жёсткую корку весенней земли. Тёплый свет торшера отражался на скатерти, отбрасывая причудливые тени, а за окном медленно шуршал дождь.

И в этот момент дверь в дом снова негромко скрипнула. Кристина резко вскинула голову, в глазах вспыхнул немой протест. Она уже готова была выпроводить неизвестного гостя трехэтажными ругательствами, но в дверном проеме, затянутом туманной дымкой, возникла знакомая высокая, чуть сгорбленная фигура.

Дед Матвей стоял на пороге, не снимая своей потертой фуражки. Его старые, будто выцветшие от времени, но пронзительные глаза были прикованы к Кристине. В них читалась целая бездна невысказанных знаний, накопленных за долгие годы.

Разговор девушек мгновенно смолк. Алёна и Лизавета инстинктивно потупили взгляды,отодвинув чашки. Дед Матвей не ходил по домам из праздного интереса. Если он пришёл, значит,по делу. В деревне это знали все.

Дед Матвей, не спеша, ступил в комнату. Его тяжёлые, просмолённые сапоги глухо ступали по половицам, отсчитывая каждый шаг, как удар старого маятника. Он подошёл к столу, и его исчерченные глубокими морщинами и темными прожилками пальцы осторожно, почти благоговейно, извлекли из‑за пазухи телогрейки небольшую, потрёпанную временем тетрадку.

Она была в тёмном твёрдом переплёте и перевязана обычной бечёвкой. Когда дед положил её на скатерть прямо перед Кристиной, по комнате словно пробежал лёгкий холодок, будто сама тайна коснулась каждого присутствующего.

— Твоя мать, Ольга, завещала. Просила отдать,когда придёт срок, — произнёс он хрипловатым голосом. — Хранил. Думал, может, срок тот и не придёт никогда. Но вижу пришёл. По всем приметам,время пришло.

Он повернулся, не дожидаясь вопросов или благодарности, и так же молча, как и появился,вышел обратно в синеву дня, оставив тетрадь лежать на столе пугающей тайной. Кристина смотрела на неё, не смея дотронуться.Первая тетрадь, найденная в сундуке, принесла ей жестокое откровение и боль, разъяснив природу проклятия. Что принесёт эта? Ещё больше отчаяния? В голове роились мысли, сталкиваясь и рассыпаясь, как сухие листья на ветру.

«Если там снова о проклятии… если мать знала больше, чем написала в первой тетради… смогу ли я это вынести?» — мысленно металась она.

— Может быть, нам… уйти? — тихо предложила Лизавета, осторожно приподнимаясь со стула. Её лицо выражало искреннюю заботу и понимание: иногда человеку нужно остаться наедине с собственной судьбой.

Кристина медленно покачала головой. Пальцы непроизвольно сжали край скатерти.

— Нет. Останьтесь. Пожалуйста, — выдохнула она.

Ей было смертельно страшно оставаться наедине с этим новым наследием. Присутствие Алёны и Лизаветы было тёплым барьером против натиска прошлого, живым напоминанием, что она не одна в этом мире.

Дрожащими пальцами Кристина развязала узел. Переплёт тетради был жёстким и холодным на ощупь, словно защищался от чужого прикосновения. Страницы внутри были тонкие,жёлтые, хрупкие, готовые рассыпаться от малейшего движения. Она осторожно перевернула первую и замерла.

Почерк был всё тем же, узнаваемо маминым, но более зрелым, уверенным, с твёрдым нажимом.Здесь не было следов юношеских метаний и сердечных ран. Здесь были записи женщины принявшей и научившейся жить со своей сутью.

Первые страницы описывали защитные практики.Простые, но мощные ритуалы создания щита. Как оградить дом от дурного глаза и злого навета, не причиняя вреда тому, кто его насылает. Как создать оберег для близкого человека, вложив в него чистоту намерения. Как очистить пространство от накопленной скверны, не становясь её частью.

Кристина читала, и с каждой строчкой внутри неё что‑то менялось. В словах не было ни злобы, ни желания мстить. Сквозь строки веяло спокойной,уверенной силой, направленной исключительно на сохранение и созидание.

«Она не сдалась… — пронзила её мысль. — Она научилась. И оставила это мне как инструмент».

Алёна, не выдержав, наклонилась ближе, пытаясь разглядеть строки.

— Что там? — спросила она.

— Это… — Кристина запнулась, подбирая слова. — Это не про проклятие. Это инструкция… Как его… Гримуар..,

Лизавета мягко положила ладонь на руку Кристины.

— Видишь? — прошептала она. — Твоя мама смогла с этим жить.

Затем шли размышления о природе самой силы.Кристина медленно водила пальцем по выцветшим строкам, будто пытаясь на ощупь прочесть то, что было скрыто между букв.

«Сила не есть зло или добро сама по себе. Она инструмент. Как молоток в руках плотника. Им можно выстроить тёплый дом, а можно всё разрушить. Всё решает рука, что его держит, и сердце, что им движет. Научись владеть инструментом, чтобы не пораниться самой».

Эти слова отозвались в ней глухим эхом, словно далёкий звон колокола, донёсшийся из забытого храма. Она закрыла глаза, представляя мать: вот она сидит за этим же столом, склонившись над тетрадью, перо скользит по бумаге, а в окне плещется закат, окрашивающий стены в янтарные тона.

А потом пошли строки, от которых у Кристины замерло дыхание:

«Проклятие… Да, оно существует. Но любое проклятие — это не приговор, высеченный в камне.Это энергия, замкнутая в порочное кольцо, в ловушку из страха и боли. Его можно разорвать.Не силой ненависти или отчаяния, а силой принятия. Полного принятия себя, со всеми своими тёмными и светлыми сторонами. Принятия своей природы, какой бы странной она ни была. И прощения. Бездонного прощения к тем, кто это кольцо выковал, и, что важнее всего, к самой себе за свой страх, за свою слабость, за попытку убежать».

Кристина сглотнула. Она почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло,будто замёрзший пруд, под которым наконец зашевелилась живая вода из источника.