Ведьма - катастрофа и дракон с гномом

Глава 15. В котором «Бесстыжий Серафим» возвращается и сразу всех достаёт

Идея восстановить «Бесстыжего Серафима» витала в воздухе мастерской с того самого дня, как они нашли чертежи алхимика. Она витала между стружек, паутины и восторженных возгласов Лины, которая уже придумала рекламную кампанию: «Воскрешение легенды! Тот самый кот, что видел всё! (Имеется в виду, видел полку в мастерской, но звучит интригующе!)».

Аберрант подошел к делу с драконьей основательностью. Он разложил осколки фарфора на чистом (насколько это было возможно) верстаке, изучил каждый скол, каждую трещинку. Рядом лежали потрёпанные страницы с теорией «Стабилизирующей Лигатуры» — сплава, который, по идее, должен был стать идеальным клеем, не просто соединяющим фарфор, а восстанавливающим его магическую сущность.

— Главное — не переборщить с энергией, — говорил он Друзилле, которая смотрела на осколки с благоговейным ужасом. — Если твой хаос пересилит структуру, мы получим не кота, а… не знаю, фарфоровую бурю в чайнике.

— Спасибо, ты меня успокоил, — съежилась Друзилла. — А если, наоборот, структуры будет слишком много?

— Тогда он навсегда замрёт идеальной статуэткой. Без души. Без его великолепного характера.

Лина, тем временем, взяла на себя логистику.

— Для Великого Ритуала нам нужно, так…. — она зачитала с своего свитка. — Во-первых, лунный свет. Во-вторых, пыль с крыльев мотылька. В-третьих, искреннее желание и… э-э… три волоска из бороды мэра Олдрина.

— Зачем? — нахмурился Аберрант.

— Для атмосферы! — парировала Лина. — И для будущего шантажа, если что. Шучу! На самом деле, это для резонанса. Говорят, его борода обладает уникальной магической проводимостью.

Добыча ингредиентов превратилась в отдельное приключение. Пыль с крыльев мотылька оказалась не так проста: мотыльки в Тихой Гавани были говорящими и наотрез отказывались «просто посидеть и немного обсыпаться». Пришлось Друзилле уговаривать их, обещая «слегка оживить» их любимый цветок, что привело к тому, что ромашка начала читать им пафосные стихи о скоротечности жизни.

Волоски из бороды Олдрина Лина добыла сама, причём методом, от которого Аберрант предпочёл отвести глаза. Она просто подкараулила мэра, когда тот, налюбовавшись закатом, вздохнул, и его борода в ответ тихо прошептала стихи. В этот момент Лина, с криком «Ой, смотрите, летит трехголовый голубь!», дёрнула его за рукав и ловко выдернула несколько волосков. Олдрин ничего не заметил, а борода лишь неодобрительно хрюкнула.

Наконец все было готово. Ночью, при свете полной луны, которая нарочито ярко светила в окно мастерской (Лина утверждала, что она с ней «договорилась»), они приступили.

Аберрант аккуратно сложил осколки, приготовив тигель со сплавом, который они с Друзиллой создали днём — странным, переливающимся металлом, который на ощупь был тёплым и слегка вибрировал. Друзилла стояла рядом, её пальцы уже покалывало розовыми искорками от волнения.

— Помни, — сказал Аберрант, глядя ей прямо в глаза. — Не сила. Точность. Представь не взрыв, представь тихую музыку. Мелодию, которую он любил. Мелодию тишины.

— А что еще он любил? — прошептала Друзилла.

— Сидеть на полке и смотреть на всех с высока, — ответил Аберрант, и в его голосе прозвучала непривычная нежность. — Думаю, ему нравилась тишина. И чувство превосходства.

Он начал. Его руки засветились знакомым золотистым светом, тем самым, что исцелял хрупкие вещи. Свет окутал осколки, заставляя их мягко парить в воздухе и сближаться. Фарфор начал срастаться по швам, но швы эти были грубыми, безжизненными. Не хватало души.

— Сейчас, — тихо сказал Аберрант, и его голос был напряжённым.

Друзилла закрыла глаза. Она отбросила все мысли о взрывах, о супе, о проваленных экзаменах. Она думала только о том, что Аберрант рассказывал о своём коте. О подарке матери. О единственном друге, кроме гнома, в мире, полном силы и ярости. Она представила себе наглую ухмылку кота, его отбитое ухо, его тихое фарфоровое мурлыканье. И её магия, обычно буйная и непокорная, откликнулась не розовым снопом искр, а тёплым, розовато-золотистым сиянием, которое мягко обволокло фигурку, сливаясь со светом Аберранта.

В этот момент что-то щёлкнуло. Не громко, а так, будто замок открылся.

И тут же, из ниоткуда, возник второй свет — холодный, голубоватый. Он вырвался из другого угла мастерской, где Лина в ритуальном трепете уронила на пол пыль с крыльев мотылька. Свет этот ударил прямо в фигурку кота.

Раздался негромкий хлопок, и из облака света на верстак свалились два кота.

Один — тот самый «Бесстыжий Серафим», с наглой ухмылкой и отбитым ухом. Он тут же отряхнулся, сел и начал вылизывать лапу с видом полнейшего превосходства.

Рядом с ним сидел второй кот. Точная его копия, но с другим выражением мордочки. Его ухмылка казалась скорее виноватой улыбкой, а взгляд был полон беспокойства.

— Ой, — сказал второй кот тоненьким, аристократичным голоском. — Простите, пожалуйста, за беспокойство. Я, кажется, появился тут без приглашения.

Аберрант, Друзилла и Лина застыли в ступоре.

— Два? — сдавленно произнес Аберрант. — Их… два?

— Брат! — воскликнула Лина. — Это же ещё лучше! Теперь у нас есть оригинал и его неудачная копия! Или наоборот, удачная! Мы можем назвать его «Стыдливый Серафим»! Это же золотая жила!