Ведьма - катастрофа и дракон с гномом

Глава 32. В которой доверие дает трещину, а коты отправляются в разведку

На следующее утро в Тихую Гавань, словно гнилые зубы в улыбке провинциального прощелыги, вросли двое новых лиц. Один, представившийся травником Алоизием, был тощ, бледен и пах смесью сушёной полыни и откровенной подозрительности. Второй, коробейник Барнабас, был его полной противоположностью - пухлый, краснощёкий, с голосом, способным перекрыть гвалт рыночной площади, и улыбкой, которая казалась вырезанной на личине добродушного демона.

Их появление совпало с событием, которое всколыхнуло весь город. Пирог миссис Хиггинс, поначалу немой и безопасный, внезапно ожил. Но это было не милое мурлыканье или философские размышления о носках. Нет. Пирог, едва миссис Хиггинс поставила его на стол в «Голодном гоблине», поднялся на корку, как на цыпочки, и проскрипел на всю таверну тонким, язвительным голоском:

— О, смотрите-ка! Опь́янела рожа у почтеннейшего мэра! Наверное, вчера опять тайком от жены у буфета дегустировал! А вы, почтенная миссис Хиггинс, небось, думаете, что ваш новый чепец скрывает лысину? Наивная! Он её подчёркивает, как рамка - плохую картину!

В таверне повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь довольным похрюкиванием пирога. Мэр Олдрин покраснел как рак, а миссис Хиггинс, издав звук, средний между воплем раненой птицы и шипением чайника, выбежала из заведения.

Травник Алоизий, сидевший в углу, покачал головой с видом скорбного знатока.

— Видите? - тихо, но внятно произнёс он, обращаясь к соседям-гномам. - Побочный эффект. Неконтролируемая магия. Она не просто оживляет - она вытаскивает наружу самое грязное, самое тёмное. Это не доброе волшебство, друзья мои. Это порча.

Коробейник Барнабас, разложивший свой товар на площади, подхватил, расточая улыбки направо и налево:

— А вот у меня, для очистки ауры, прекрасные амулеты из столицы! Освящены самим Верховным Арканимагом! Защищают от дурного глаза и... э-э-э... спонтанной правдивости выпечки! Всего пять серебряных!

Семена сомнения, брошенные на благодатную, растрескавшуюся от засухи почву, начали прорастать.

***

В мастерской «Ремонт с характером» атмосфера напоминала перегретый паровой котёл, готовый взорваться. Аберрант и Друзилла, помня о вчерашней ссоре, старались вести себя нормально, но получалось это у них так же хорошо, как у Бесстыжего Серафима - проявлять смирение.

Друзилла пыталась починить самонапрягающиеся гусли, которые вместо музыки издавали звуки, похожие на рыдания затравленного тролля. Аберрант ворчал у верстака, собирая какой-то сложный механизм, но его пальцы, обычно ловкие и точные, казались деревянными.

— Дай мне шестерёнку поменьше, - пробормотал он, не глядя на Друзиллу.

Она молча протянула ему деталь. Их пальцы едва коснулись, и в этот момент гусли, которым Друзилла нечаянно передала часть своего раздражения, взвыли так пронзительно, что со стола с грохотом упала банка с гвоздями.

— Прекрасно, - сквозь зубы произнёс Аберрант, отшвырнув отвёртку. - Теперь и вещи с нами солидарны. Устраивают истерику.

— Может, они чувствуют, что хозяин мастерской стал букой? - не выдержала Друзилла. - Раньше, когда ты ворчал, это было мило. А сейчас - просто невыносимо.

— А раньше, когда ты роняла инструменты, это было забавно. А сейчас - просто раздражает, - парировал он.

Из угла донёсся голос Бесстыжего Серафима:

— О, да. Накал страстей растёт. Скоро, я надеюсь, в ход пойдёт тяжёлая артиллерия. Например, подушки. Или, на худой конец, эти самые гусли. Интересно, получится ли у них сыграть на черепе оппонента?

— Ой, пожалуйста, не надо! - запищал Стеснюля, зарываясь в клубок ниток. - Давайте лучше помиритесь! Я... я вам новый клубок принесу! Очень красивый!

Хаос и Разрушитель, почуяв неладное, уже пятый раз за утро носились по мастерской, сметая всё на своём пути. В этот раз их жертвой стала аккуратная полка с инструментами, которые накануне выстроил в безупречный ряд призрак Альжернон.

Из ниоткуда возникло полупрозрачное сияющее существо с выражением величайшего страдания на лице.

— Боже правый! - воскликнул Альжернон. - Это что за вандализм?! Я потратил три часа, чтобы добиться идеального угла в девяносто градусов между молотками и паяльниками! А эти... эти варвары! - он ткнул эфемерным пальцем в котов. - И вы! - он обернулся к Аберранту и Друзилле. - Ваша дисгармония разрушает фундаментальные основы порядка! Ваши ауры кривятся! Я это вижу! Они сейчас представляют из себя не элегантные сферы, а нечто, напоминающее помятые котлеты!

— Альжернон, не сейчас, - устало сказал Аберрант.

— А когда?! - взвизгнул призрак. - Когда хаос поглотит последние островки симметрии?! Смотрите! - он указал на окно, где на их заборе-художнике кто-то (или что-то) нарисовал огромное, кривое и злобное граффити, изображающее Аберранта в виде плачущего дракончика, а Друзиллу - в виде вороны, каркающей на него.

Это был последний штрих. Доверие между ними, и без того давшее трещину, с грохотом рухнуло. Они не разговаривали до самого вечера.

***

Именно в этот момент Бесстыжий Серафим, исполненный благородного безразличия ко всему, кроме собственного комфорта, понял, что ситуация требует его вмешательства. Не потому, что он переживал за хозяев - боги упаси! - а потому, что их глупая война мешала ему наслаждаться послеобеденным сном в единственном солнечном пятне.