Ведьма! Не должна любить.

Глава 7. Танцы в Хроно-петле: Когда Лед Начинает Таять.

​Башня дрожала, словно живой, загнанный зверь. Стены из древнего обсидиана жалобно стонали, когда мы с ребятами сплели воедино три вектора реальности. Воздух зазвенел, натянутый до предела, и пространство взорвалось ослепительным хрустальным звоном. Временной пузырь, пульсируя жемчужным светом, мгновенно захлестнул лабораторию, превращая хаос в неподвижный натюрморт: пылинки застыли в воздухе, как крошечные алмазы, а пролитые чернила замерли в полете изящной черной дугой.

​— Прекрасный, первозданный хаос, — выдохнула я. В кончиках моих пальцев все еще искрила сиреневая энергия, а время вокруг ощущалось как густой, прохладный мед.

​Макс, затаив дыхание, протянул руку к колбе, где капля расплавленной лавы застыла в виде огненного цветка.

— Это… вообще безопасно?

— Это гениально! — Сара сорвалась на смех, кружась среди неподвижных вспышек света, которые отражались в ее глазах.

​Но триумф оборвался, когда в дверном проеме соткалась высокая фигура. Ректор вошел, и время в лаборатории буквально вытянулось по струнке: пузырь лопнул, и реальность с грохотом вернулась на свои места.

​— Тарсен, — его голос был подобен удару ледяного клинка. — Будьте любезны объяснить этот… перформанс.

​Я обернулась. Намеренно медленно, смакуя каждый миллиметр движения.

— Всего лишь полевое исследование границ временного континуума. Успешно, как видите. — Я указала на приборы, которые все еще вибрировали на пределе возможностей.

​Он подошел к разлому в центре зала, где нити прошлого и будущего сплетались в мерцающий, полупрозрачный кокон. Его пальцы сжали навершие посоха так, что костяшки побелели, а в глазах отразилось неистовое сияние аномалии.

— Исправить. Немедленно. Пока башня не стала вашей гробницей.

​Мы работали втроем, лихорадочно сплетая контрзаклинание. Ректор стоял за спиной, не вмешиваясь, но его взгляд жег лопатки сильнее, чем всплеск энергии. Когда последняя трещина затянулась, он оказался рядом — слишком близко, так что я почувствовала запах его парфюма: морозный кедр и горькая полынь.

​— Вы… — он на мгновение замолчал, подбирая слово, которое не было бы ругательством. — Вы неисправимы.

— Зато предсказуема в своем безумии? — я дерзко вскинула подбородок, ловя в его зрачках затухающий отблеск фиолетового вихря.

​Он резко отвернулся, скрывая в тени губ мимолетную, едва уловимую улыбку.

— Ваша лаборатория получит дополнительное финансирование. И замок. Крепкий замок на дверь.

​С той ночи его визиты стали нашей тайной константой. Он появлялся без предупреждения, всегда в час, когда луна заливала башню серебром. Без стука — словно само пространство расступалось перед ним.

​— Вы снова нарушаете правила сна, — произносил он, заставая меня над сложнейшими чертежами нового портала, где руны переплетались в невозможные узлы.

— А вы — правила приличия, — парировала я, не отрываясь от расчетов. — Стучаться — это база вежливости, господин ректор. Даже для мраморных идолов.

​Его тень ложилась на мой стол, смешиваясь с моими чертежами, и в этом слиянии теней была странная, пугающая гармония.

— Ваши эксперименты требуют надзора.

— Или вам просто нравится меня раздражать?

​Он не отвечал. Молчание становилось нашим лучшим диалогом, более красноречивым, чем любая формула. Рассвет часто заставал нас в разгаре спора о квантовой магии. В лучах восходящего солнца его седина отливала розовым золотом, делая его облик почти человеческим.

​— Вы могли бы преподавать, Тарсен, — внезапно сказал он, когда я смахивала пепел со сгоревшего свитка.

— И лишить Академию единственной радости — ожидания моих катастроф? — я рассмеялась, но смех замер, когда он осторожно взял мою руку.

​Его пальцы, прохладные и сухие, коснулись свежего ожога от временной аномалии на моем запястье. Это прикосновение обожгло сильнее любого пламени.

— Иногда я забываю, что вы всё еще студентка, — прошептал он.

— А я — что вы не просто холодное изваяние из учебника истории.

​Дни сливались в бесконечную игру. Я искала любую брешь в его броне. В коридорах, на лекциях, в тенистых аллеях парка — я была его тенью.

​— Добрый день, ректор, — я склоняла голову, шагая рядом с ним по гулким коридорам библиотеки, где свитки шептались о древних тайнах. — Не ожидали меня здесь увидеть?

— Тарсен, вы находите способы материализоваться даже там, где наложены запреты на телепортацию, — он не сбавлял шага, но я видела, как чуть напряглась его спина.

​На уроке теории я решилась на прямой штурм.

— Возможно ли создать заклинание, объединяющее полярные виды магии? Жизнь и Смерть, Порядок и Хаос?

​Его взгляд на миг потеплел — это был проблеск истинного ученого, жадного до знаний.

— Теоретически — да. Но на практике такая симметрия разорвет мага на части. Магия не прощает небрежности, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Как и излишней дерзости.

​Ночью я прокралась к его кабинету. Тяжелая дубовая дверь была приоткрыта. Луна рисовала причудливые серебристые узоры на коврах и корешках книг. Я заглянула внутрь, затаив дыхание.

​Ректор спал прямо в кресле, уронив голову на грудь. Рядом на столе догорала свеча, ее неверный свет смягчал суровые черты его лица. Без своей непроницаемой маски он казался почти беззащитным. Между его бровями залегла глубокая морщинка — след вечной тревоги или застарелой боли, которую он прятал за ледяным спокойствием.

​Мои пальцы дрожали от нелепого, острого желания коснуться его волос, разгладить эту складку, почувствовать тепло его кожи. Я застыла в дверях, боясь разрушить это хрупкое равновесие. Кто он там, за этой стеной из правил и запретов? Сгорает ли он в той же буре, что и я, или его сердце действительно превратилось в кристалл?

​Я оставила на краю его стола маленький цветок из оранжереи, который светился в темноте, и тихо ускользнула, чувствуя, как в груди разгорается пламя, которое не потушить никаким временным заклинанием.