Ведьма! Не должна любить.

Глава 14. Необыкновенный сад, откровения.

Вечер сгущался над поместьем Эверхартов, превращая ухоженные аллеи в декорации к старинной драме. Мы вышли из освещенной кухни в сад, где густые кроны плакучих ив и остролистов сплетались над головой, создавая живой свод, сквозь который едва проглядывало бледное, цвета слоновой кости небо. Магические фонари, спрятанные в гуще листвы, вибрировали мягким янтарным светом, и их лучи рисовали на гравийных дорожках причудливые, кружевные тени, похожие на тончайшую вуаль.

​Воздух был настолько плотным от ароматов, что его, казалось, можно было осязать: тяжелая, почти наркотическая сладость махровых роз смешивалась с прохладным, пудровым шлейфом французского жасмина. В самой глубине сада, там, где влага чувствовалась кожей, открывался вид на зеркальную гладь пруда. В его темных глубинах, под огромными чашами белоснежных лилий, лениво скользили золотые рыбки, чья чешуя вспыхивала в лунном свете, как расплавленный металл.

​— Здесь так красиво… — я намеренно замедлила шаг, позволяя шелку своего вечернего платья цвета ночного моря мягко шуршать по камням. Я чувствовала, как корсет подчеркивает осанку, а вырез открывает линию шеи, но Дариан оставался безучастен.

​— Мама одержима этим садом. Она тратит на него больше магии, чем на защиту родовых земель, — ответил он ровным, почти безжизненным тоном, глядя куда-то вдаль, поверх лабиринтов из подстриженного самшита.

​Мы углубились в дикую часть поместья, миновав благоухающие мятные поляны, где при каждом шаге из-под ног поднималось облако свежести. Здесь начался лесной участок: исполинские вековые дубы с узловатыми ветвями стояли неподвижно, словно молчаливые стражи, охраняющие покой спящих богов. У самой кромки воды я остановилась, делая вид, что поправляю выбившийся локон. В отражении пруда я видела нас двоих — хрупкую фигуру в мерцающем платье и высокую, темную силуэтную тень мужчины, который казался частью этих древних деревьев.

​— Дариан, я хотела поговорить… о том, что между нами происходит, — начала я полушепотом, придав голосу ту мягкую, томную глубину, которая обычно обезоруживает.

​Он обернулся так резко, что я невольно вздрогнула. В его глазах не было ни тени тепла — лишь острая, как скальпель, решимость.

— Алиса, давай проясним это раз и навсегда, чтобы не возвращаться к иллюзиям. Мое отношение к тебе продиктовано исключительно моим статусом. Я — ректор. Ты — студентка. Между этими понятиями — бездна, которую я не намерен переходить. Мои чувства к тебе ограничены рамками академического интереса.

​— Поняла, — прошептала я, чувствуя, как слова застревают в горле. Я отступила на шаг, и ночной воздух, еще минуту назад казавшийся бархатным, внезапно стал ледяным, пробирая до самых костей.

​Обратный путь в дом казался бесконечным. Я шла впереди, машинально касаясь пальцами лепестков роз. Их бархатная нежность и уязвимость вызывали почти физическую боль, резко контрастируя с жестокой, холодной реальностью. Его слова возвели вокруг нас невидимую, но монолитную стену из профессиональной этики и сословных предрассудков, которую не пробить ни одним зельем.

​Впереди, за величественными витражными окнами особняка, мерцали огни гостиной. Теплый свет обещал уют и безопасность, но теперь он казался чужим и далеким. Глядя на эти огни, я впервые осознала горькую истину: самая сложная и непостижимая магия рождается вовсе не в кипящих котлах и не в древних свитках. Она рождается в искренности сердец, но порой цена этой магии оказывается слишком высокой для тех, кто привык жить в доспехах из долга и гордости.