Ведьма! Не должна любить.

Глава 15. Шепот в саду, новое утро.

Я шла по узкой гравийной тропинке, почти не чувствуя земли под ногами, и до боли сжимала в кулаках края шерстяной шали. Ночная прохлада кусала открытые плечи, но внутри всё выжигала обида. Аромат увядающих роз, ещё недавно казавшийся божественным, теперь душил своей приторной сладостью, а мерцающие в листве фонари выглядели насмешливыми искрами, освещающими руины моих иллюзий.

​— Алиса, подожди! — Голос Дариана, резкий и болезненно близкий, заставил меня замереть.

​Он настиг меня в два счета, и его пальцы, горячие и властные, обхватили моё запястье. В призрачном лунном свете его глаза утратили привычную глубину, став прозрачными и острыми, как расколотый горный лёд.

​— Прости за ту резкость. Ты заслуживаешь абсолютной честности, — его голос, всегда такой ровный и холодный, на мгновение дрогнул, обнажив скрытую трещину. — Но знай: ты… ты для меня особенная. Больше, чем просто ученица.

​— Честность не лечит разбитое сердце, Дариан. Она лишь делает рану чище, — выдохнула я, медленно высвобождая руку.

​Мы стояли у самого края пруда. Золотые рыбки, потревоженные нашими тенями, выписывали нервные круги на поверхности чёрной, маслянистой воды. Его рука медленно опустилась вдоль туловища, и я почувствовала, как между нами вновь разрастается стена.

​— Дружба… — начала я, едва сглатывая горький ком.

​— Да, — перебил он, резко отвернувшись к тёмному лесному массиву. — Это всё, что я имею право тебе предложить.

​Ночной сад ответил нам зловещим шепотом опадающих листьев. Когда Дариан ушел, я в изнеможении опустилась на резную каменную скамью, впиваясь ногтями в холодный узорчатый мрамор. Где-то в глубине дубравы тоскливо ухнула сова, а последние розовые бутоны, побитые первыми заморозками, бессильно качались на ветру, будто оплакивали уходящее лето.

​— Доченька… — Шёлковый, окутывающий голос леди Элис заставил меня вздрогнуть.

​Она появилась бесшумно, словно соткалась из тумана, и опустилась рядом, плотнее кутаясь в невесомую кружевную накидку, пахнущую лавандой и старым серебром.

​— Он всегда был таким, Алиса. В двенадцать лет он наотрез отказался от щенка, которого мы привезли из столицы. Он стоял перед нами, такой маленький и неприступный, и чеканил: «Я не могу позволить себе отвлекаться на то, что нельзя полностью контролировать».

​Её сухая, тёплая ладонь накрыла мою руку:

— Его сердце не пустое. Оно просто заковано в доспехи долга, которые он выковывал годами. Но это не значит, что за сталью нет места…

​— Для кого-то вроде меня? — я горько усмехнулась, глядя на свое отражение в темной воде.

​— Для того, кто сумеет найти ключ, а не станет пытаться пробить эту броню насквозь.

​Возвращаясь в особняк, я на мгновение замерла на пороге. Луна светила сквозь высокие витражные стёкла холла, рисуя на шахматном полу причудливые кроваво-красные и кобальтовые узоры. Где-то в гулких недрах дома гулко тикали старинные часы, отсчитывая секунды до неизбежного рассвета.

​Я проснулась с удивительной, почти пугающей ясностью. Солнечные лучи уже вовсю танцевали на стенах спальни, подсвечивая пылинки, а за окном заливались беззаботные воробьи. Сердце всё ещё ныло, но эта боль стала тупой и привычной — словно глубокая рана наконец затянулась тонкой, защитной плёнкой.

​Спускаясь к завтраку по широкой дубовой лестнице, я невольно замерла, услышав голос Дариана, доносившийся из приоткрытой двери кабинета. Его слова, брошенные кому-то в пустоту или в магический кристалл связи, заставили меня похолодеть:

​— …Я не имею права рисковать её будущим. Она — величайший талант поколения. Она заслуживает целого мира, а не той тени жизни, которую я могу ей предложить, будучи привязанным к протоколам и кодексу Академии.

​В тот миг пазл сложился. Его ледяная отстранённость, его жестокие «границы» и резкие обрывы разговоров — всё это было не отсутствием чувств, а изнурительной попыткой защитить меня от самого себя. Он был тем самым мальчиком, который отказался от щенка не из равнодушия, а из панического страха не справиться с ответственностью за чьё-то счастье.

​Я неслышно закрыла дверь, оставляя его наедине с его внутренним адом. У каждого из нас была своя битва. Моя — научиться ждать, не теряя себя. Его — научиться принимать тепло, не боясь обжечься.

​Вечером леди Элис, изящно зевнув и прикрыв губы кружевным платком с фамильной монограммой, мягко коснулась моего плеча:

— Прости, что заговорила тебя вчера. Завтра важный день, возвращение в город… Тебе нужны силы.

​— Всё хорошо, — ответила я, хотя слова давались с трудом. Её материнская забота обжигала сейчас сильнее любого холода.

​Перед сном я снова вышла к пруду. В чёрной воде дрожали отражения звёзд — тысячи невысказанных признаний, застрявших в пространстве между нами. Где-то за холмом подмигивали огни деревни — мир продолжал вращаться, равнодушный к чужим трагедиям.

​Обернувшись к дому, я заметила яркое пятно света в окне кабинета. Дариан сидел за массивным столом, его суровый профиль чётко вырисовывался на фоне бесконечных книжных полок. Перо в его руке замерло, когда он поднял голову. Наши взгляды встретились через стекло.

​Секунда. Две. Вечность, в которой сошлись два одиночества.

​Дариан резко дернул шелковый шнурок — тяжелые бархатные шторы цвета запекшейся крови сомкнулись, словно упал театральный занавес. Это был финал. Жест, ставший ответом на все вопросы, которые я так и не осмелилась задать.

​В спальне я распахнула окно настежь. Ночной ветер принёс запах прелой листвы и далёкой, очищающей грозы. Где-то в созвездии Ориона мерцала холодная звезда. Глядя на неё, я думала о том, что, возможно, в иных мирах любовь — это не жертвоприношение на алтарь долга, а просто право быть рядом.

​Я лежала без сна, снова и снова вспоминая его глаза в ту секунду перед тем, как шторы закрылись. Там не было холода. Там был первобытный страх и тотальная беспомощность. Как тот мальчик с щенком, он до смерти боялся тепла, потому что знал: оно способно растопить даже самую крепкую броню, оставив душу беззащитной перед миром.