Ведьма! Не должна любить.

Глава 16. Ночной визит, чернила и запах тайн.

После того как Дариан резко задернул шторы, отсекая меня от своего мира, тишина в особняке стала невыносимой. Сон не шел: подушки казались каменными, а шепот ночного ветра — обвинением. Ведомая необъяснимым порывом, я накинула шелковый халат и, босая, побрела по ледяному мрамору коридоров к его кабинету.

​Лунный свет просачивался сквозь полузакрытые дубовые ставни узкими, болезненно-белыми полосами, рисуя на полу призрачную партитуру. Тяжелая дверь скрипнула — протяжно, надрывно, словно предупреждая о нарушении границ, которые он так тщательно выстраивал. Но я уже переступила порог. Воздух здесь был густым, почти осязаемым: он пах старым пергаментом, терпким сортом лаванды и едва уловимым ароматом горького кофе — его личный, дурманящий запах.

​Дариан спал прямо в кресле, откинув голову на резную спинку. В этом забытьи он выглядел почти беззащитным: ворот рубашки расстегнут, волосы в беспорядке рассыпались по лбу. На массивном столе царил хаос, достойный безумного алхимика: карты звездного неба перепутаны с финансовыми отчетами, а из опрокинутой чернильницы на важный свиток медленно выползала иссиня-черная клякса. Тень от единственной догорающей свечи дрожала на его щеке, выхватывая засохшее чернильное пятно у самого угла губ.

​«Уставший рыцарь, проигравший битву самому себе», — пронеслось в голове. Я непроизвольно протянула руку, желая стереть это пятно, коснуться его кожи... но замерла. Его ресницы дрогнули.

​Тишину разорвал оглушительный грохот. Отойдя на шаг, я задела локтем тяжелую вазу с иссопом — она взорвалась мириадами осколков, рассыпая по полу мертвые синие лепестки.

​Дариан не просто проснулся — он взорвался изнутри. В мгновение ока он вскочил, и луна блеснула на лезвии кинжала, который он инстинктивно выхватил из ножен на поясе. Его глаза, расширенные от адреналина, метали настоящие молнии.

​— Призраки изгоняешь или совесть ищешь, Алиса? — его голос был хриплым, надтреснутым от недосыпа, но поза выдавала хищника, готового к прыжку.

​Я отступила, пока лопатки не уперлись в холодную резьбу книжных шкафов. Дариан медленно опустил кинжал, но напряжение не исчезло. Три шага — тяжелых, гулких — и он оказался вплотную, перекрывая мне путь к спасительной лунной дорожке.

​— Неужто ты стала мастерицей ночных визитов? — его пальцы, холодные и сухие, медленно скользнули по шелку моего рукава вверх к плечу, заставляя кожу покрыться мурашками. — Или пришла завершить то, что не решилась начать в саду?

​— Ты… ты сам не свой, Дариан… — слова застряли в горле, когда его ладонь с глухим стуком ударилась о стену прямо у моей головы.

​— Я какой? — его губы коснулись мочки моего уха, обжигая шею лихорадочным дыханием. — Холодный? Расчётливый? Лишенный сердца?

​Он прижал меня к стеллажам так сильно, что я почувствовала пряжку его пояса. Где-то за окном завыл ветер, швыряя в стекло пригоршню сухих листьев клёна.

​— Перестань притворяться, что не дрожишь, — он перехватил мое запястье и с силой прижал к своей груди. Под тонкой тканью рубашки сердце Дариана билось с пугающей скоростью — бешено, рвано. — Видишь? Я не гребаная статуя.

​Его губы нашли мои. Это не было поцелуем из романов — это была ярость загнанного в угол зверя, стон отчаяния, облеченный в физическую близость. Его пальцы впились в мои бедра, прижимая к корешкам книг. С верхних полок с глухим стуком посыпались тяжелые тома Боккаччо и Петрарки, погребая под собой наши тени.

​Внезапно он отпрянул. Его руки сорвались с моей талии, будто обожжённые святой водой. Взгляд, только что горевший темным пламенем, стал ледяным, как декабрьский ветер в родовом склепе.

​— Ты дрожишь, — констатировал он, лихорадочно поправляя манжет с выгравированным гербом Эверхартов. — И это не дрожь желания, Алиса. Это страх.

​— Нет, я не боюсь тебя… — голос предательски сорвался на высокой ноте.

​Он резко развернулся к камину, схватил со стола какой-то смятый пергамент и швырнул его в тлеющие угли. Огонь жадно лизнул красную сургучную печать.

​— Уходи. — Голос Дариана звучал ровно и остро, как клинок, рассекающий шелк. — Твои девичьи игры утомляют. То ты строишь глазки садовнику, то шмыгаешь по моим покоям в час волка…

​— С садовником?! — от возмущения у меня перехватило дыхание. Пальцы впились в складки халата, оставляя на шёлке глубокие заломы.

​Он обернулся, и в его зрачках заплясали багровые отблески пламени:

— Неужели ты думала, я слеп? Эти долгие разговоры у пруда, случайные прикосновения к рукам, когда он подает тебе цветы… — его пальцы с такой силой сжали мраморный подлокотник кресла, что камень, казалось, вот-вот треснет. — Но я не стану очередной игрушкой для твоего скучающего любопытства.

​Я пятилась к двери, пока спина не наткнулась на гобелен с фамильным древом. Вышитые золотой нитью предки Эверхартов смотрели на меня свысока, осуждающе шелестя шелковыми листьями генеалогии.

​— В следующий раз, — Дариан бросил в камин еще один свиток, — являйся ко мне с чёткими намерениями. Или не являйся вовсе.

​Пламя на мгновение взметнулось до середины дымохода, осветив на стене наши гигантские силуэты — два чёрных призрака, разделенных огненной бездной.

​Я выскочила в коридор. Призрачный свет луны выхватывал из тьмы портреты его прадедов. Их глаза, написанные тяжелыми свинцовыми белилами, казалось, следили за моим позорным бегством. У самой двери в гостевое крыло мне почудилась тень леди Элис — неподвижная и величественная. Возможно, она слышала каждое слово.

​Добравшись до своей спальни, я прижалась лбом к холодному, запотевшему витражу. За окном первые лучи солнца начали медленно и безжалостно разрывать ночную пелену, превращая мистический сад в обычные кусты и деревья.

​Внизу, в предрассветном тумане, едва слышно скрипнула садовая калитка. Это старый садовник выходил на свой утренний обход. Его маленький фонарь мерцал в мареве, как последняя надежда, которая стремительно ускользала, растворяясь в серой мгле наступающего утра.