Ведьма! Не должна любить.

Глава 25. Откровения.

Следующие дни в поместье Эверхарт потекли в странном, тягучем ритме, словно само время запуталось в тяжелых бархатных портьерах и замерло в пыльных углах обширных залов. Дариан держался на расстоянии, его присутствие ощущалось лишь как легкое колебание воздуха или едва уловимый запах сандала и озона, остающийся в комнатах после его ухода. Однако я постоянно ловила на себе его взгляд. Он наблюдал за мной из полумрака ниш, где затаились рыцарские доспехи, сквозь узкие стрельчатые окна верхних галерей, когда я гуляла во внутреннем дворе, и через зеркальные отражения во время обедов. Это не был взгляд охотника; скорее, в его глазах читалось мучительное исследование, будто он пытался разгадать в моих чертах ответ на вопрос, который боялся задать самому себе.

​Однажды, когда я укрылась в библиотеке, пытаясь сосредоточиться на чтении древнего гримуара, чьи страницы пахли сухим пергаментом и вечностью, ко мне подошла леди Элис. Ее шаги по мягкому ковру были совершенно бесшумны, и лишь тихий шелест ее шелкового платья цвета увядшей розы выдал ее присутствие.

​— Дорогая, — произнесла она, ее голос звучал как нежная мелодия, нарушившая тишину книжного царства. Она положила изящную ладонь, украшенную фамильным кольцом с сапфиром, на мое плечо. — Я слишком долго наблюдаю за миром, чтобы не заметить: между тобой и моим сыном протянулась нить, которая звенит от малейшего прикосновения.

​Я почувствовала, как предательский жар заливает мои щеки, и поспешно опустила глаза на текст, буквы которого вдруг поплыли перед взором.

— Я не совсем понимаю, о чем вы, леди Элис...

​— Ох, не притворяйся, — она мягко рассмеялась, и этот смех был полон материнской мудрости. — Я замужем за человеком из рода Эверхарт уже четверть века. Я знаю, как в этой семье пахнет зарождающаяся буря.

​— Но он ведет себя так холодно, — наконец призналась я, закрывая книгу. — Иногда мне кажется, что я для него лишь досадная помеха или опасный эксперимент.

​— Это всего лишь его защитный панцирь, — леди Элис присела в соседнее кресло, ее взгляд стал серьезным и глубоким. — Мужчины нашей крови всегда реагируют льдом, когда внутри них начинает плавиться сталь. Дариан боится. Боится, что если он позволит теплу коснуться его сердца, он потеряет ту железную дисциплину, которая удерживает его сущность от распада.

​Эти слова эхом отозвались в моих мыслях. Вечером, когда сумерки начали окрашивать сад в фиолетовые и пепельные тона, я вышла на террасу. Воздух был напоен ароматом ночных лилий и влажной земли. У западной балюстрады, высеченной из белого мрамора, я увидела темный силуэт. Дариан стоял неподвижно, облокотившись на холодный камень, и его профиль казался вырезанным из темного гранита на фоне угасающего неба.

​— Прости, я не помешаю твоим раздумьям? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, несмотря на бешеный стук сердца.

​Он едва заметно вздрогнул, плечи его на мгновение напряглись, но он тут же взял себя в руки, не оборачиваясь.

— Нет. Твое присутствие... оно странным образом упорядочивает хаос в моей голове. Присоединяйся.

​Мы стояли в тишине, пока солнце, точно расплавленное золото, окончательно не скрылось за горизонтом, оставляя после себя лишь багровую полосу.

​— Знаешь, — наконец заговорил Дариан, и в его голосе больше не было привычной ректорской сухости, — я долго размышлял над твоими словами о свободе чувств. Я понял, что всю жизнь строил крепость не от врагов, а от самого себя. Я боюсь потерять контроль. В моем роду любовь всегда была синонимом одержимости. Я видел, как отец терял связь с реальностью из-за страсти к матери, как он забывал о древних клятвах, едва она входила в комнату. Для него мир сужался до одного человека.

​— Но разве это слабость? — я шагнула ближе, так что наши плечи почти соприкоснулись. — Разве способность отдать всё ради другого — не высшая форма силы?

​— Для правителя — это приговор, — он повернулся ко мне, и в его глазах, отражавших первые звезды, я увидела глубокую уязвимость. — А что, если я не хочу больше быть только правителем? Что, если я хочу просто... дышать?

​— Тогда позволь себе это, — прошептала я, и, повинуясь порыву, накрыла его ладонь своей. Его кожа была горячей, вопреки вечерней прохладе. — Позволь себе чувствовать, Дариан. Это не разрушит тебя. Это тебя завершит.

​В этот миг невидимый заслон, который он возводил годами, рассыпался в прах. Он не отнял руки, а, напротив, переплел свои пальцы с моими, крепко сжимая их, словно я была его единственным якорем в бушующем океане.

​Дариан

​Разговор с Алисой оставил в моей душе странное послевкусие — смесь облегчения и растущей тревоги. Той же ночью я нашел мать в малом саду. Она ухаживала за лунными розами, чьи лепестки светились серебром в темноте. Звук секатора мерно щелкал в тишине.

​— Мама, — начал я, чувствуя, как внутри ворочается нечто тяжелое и раскаленное. — Я должен спросить. Моя сила... она меняется. Я чувствую, как она скребется под кожей, ища выход. Когда наступит предел?

​Мать отложила инструмент и выпрямилась. В свете луны ее лицо казалось бледной маской.

— Ты чувствуешь, как пульс твоей магии синхронизируется с пульсом этой девушки, не так ли?

​Я не ответил, но молчание было красноречивее слов.

— Твоя сила ждала искры, Дариан. Эверхарты никогда не пробуждаются в одиночестве. Нам нужен катализатор. Но твоя мощь... она спит не просто так. Это не только дар, это бремя, которое может раздавить двоих, если они не будут готовы.

​— Я боюсь за нее, мама, — признался я, и этот голос принадлежал не могущественному магу, а испуганному мужчине. — Что, если в момент пробуждения я не смогу отделить разрушительную волну от созидающей? Что, если я выжгу в ней всё живое?

​— Любовь — это не слабость, сын, — она подошла и крепко обняла меня, и я почувствовал запах трав и материнского тепла. — Это единственный фильтр, способный очистить твою магию от скверны разрушения. Алиса — не хрупкий цветок, который увянет от ветра. Она — та, кто этот ветер приручит.