Ведьма понарошку

Глава 2

- Кто там? – спрашиваю.

Ну, судя по всему, спать ночами мне не доведется, привыкать надобно. Ходят и ходят.

- Это я, Беляна. Впустите, госпожа ведьма, будьте добренькой!

Добренькой мне быть не хотелось, а хотелось спать, но, с другой стороны, обживаться на новом месте тоже надо. Назвалась ведьмой – жди гостей. Открыла я, значит. На пороге девица стоит, вся как осиновый лист трясется, даже жалко ее стало. Как будто сейчас страшная ведьма проглотит ее вместе с котомкой... Кстати, а что там, а котомке? Все же тётка Агнеха хорошо деревенских выучила, к ведьме на порог с пустыми руками не ходят, и правильно делают!

- Ну входи. Что надобно тебе, девица?

- Помогите, госпожа Иванка, сил моих больше нет, люблю его больше жизни, а он на меня даже не смотрит!

Я головой-то киваю, а сама думаю, что где-то я это все уже слышала.

- И кто же он?

- Воевода наш молодой, Лют!

Тут мне, по правде сказать, смешно стало, но я ничего, сижу строгая такая, суровая даже.

- Помогите, госпожа ведьма!

И котомку развязывает, а в котомке горшочек.

- Мёд это, с батюшкиной пасеки, не побрезгуй, матушка.

«Какая я тебе матушка», – чуть не рявкнула я. Ну что же делается это, люди добрые, да Беляна эта еще постарше меня будет, мне только-только восемнадцать годочков исполнилось, а ей, поди, все девятнадцать уже, а то и двадцать! Но мёдом я, конечно, не побрезгую, очень чай с медком уважаю, и пышки, чтобы в медок их, горяченьких, и в рот, в медок – и в рот. Аж в животе заурчало, как представила себе это. У мачехи разлюбезной пышек с медом, конечно, я не едала, и не в том дело, что она бы для меня пышку пожалела (а пожалела бы), просто она и Марьянку, дочку свою, тоже в черном теле держит, на капусте да морковке, да еще в корсеты затягивает. И сама такая же. Думается мне, поэтому они и злые. Озвереешь тут, на капусте с морковкой, чай не кролики мы. А вот тётка моя Агнеха чудесные пышки пекла и меня научила. Это, говорила, не беда, Ивушка, что колдовского дара у тебя нет, это полбеды. Беда если неумехой безрукой вырастешь.

- Спасибо, девица, - важно отвечаю. – За подарочек. Помогу твоему горю. А какой приворот тебе надобен?

- А какие, - спрашивает, - бывают?

Ну, вдругорядь врать куда сподручнее, так что я ей быстренько напела и про любовную сухоту, и про страсть неземную, и брак законный. Смотрю, а у Беляны глазки затуманились, щечки зарумянились и дышит так тяжело, грудь ходуном ходит – ух, ух!

- Ой, матушка, ой ведьмушка, давай на любовную сухоту! Сроду мне никто стихов не читал, песен любовных не пел, очень послушать хочу!

- Ой трудное ты колдовство выбрала, дева!

- Так я вам еще медку принесу, и маслица сливочного!

- Завтра приходи, - милостиво кивнула я. – Сделаю тебе все что надобно.

Беляна ушла, а я спать не могу, с боку на бок ворочаюсь, все о пышках с медком думаю. Не выдержало сердечко девичье, встала и давай тесто заводить, а потом печь топить. Кто не спит, точно скажет – ведьма зелья свои варит. Ну и пусть говорят. Надо бы хоть кота черного себе завести, чтобы посолиднее выглядеть.

К рассвету у меня пышки в печи стояли и пахли на всю деревню, поди, потому что к тому времени как я пышки вынула, медку в блюдце налила, чай в кружке нарядной на стол поставила, на пороге без стука сам Лют-воевода нарисовался. И вот с одной стороны, на такого красавца посмотреть приятно, всем хорош, и лицом и статью, с другой стороны как-то тревожно сразу, да и про свидетельство я забыла, а все из-за него, из-за воеводы! Виновата я что ли, что девицы деревенские по нему сохнут и мне ночами спать не дают?

- Утро доброе, госпожа Иванка.

- Кому-как, кому-как, воевода, - мрачно отвечаю. – Проходите, угощайтесь…

Делиться пышками я, конечно, не собиралась, но воевода так на них уставился, и, кажется, даже слюну сглотнул, ну а я что, тигра разве лютая, голодного не накормить? Думала, конечно, может откажется из вежливости, но нет, поблагодарил, за стол сел и самую румяную пышечку, на которую я уже глаз положила, цоп себе! Пришлось гостю чай наливать, мёд пододвигать, да с улыбочкой все, с улыбочкой.

- Кушайте, - говорю, - на здоровье. Медок вот еще попробуйте.

Попробовал. Чуть не половину горшочка выпробовал. Тут я поняла, что с таким гостем и голодной можно остаться, и давай наперегонки с ним пышки есть, он одну – я одну, он одну – я одну, и в мед, и чаем запить, и уже, кажется, пышки в горло не лезут, а как перестать? Наконец, воевода от стола отодвинулся.

- Спасибо, госпожа Иванка, сроду таких вкусных пышек не ел!

Ну, у меня сердце и растаяло от такой похвалы, каждой хозяйке приятно, если её труды хвалят.

- Рада, - говорю, - угодить. Если вы только за пышками заходили, так пойду я? Мне еще огород полоть, дрова колоть, дел много!

- Не убегут дрова, - отвечает. – Дело у меня к вам есть. Вчера на рынке вы говорили, что краденное найти можете.

Ох, боженьки-супруженьки, язык мой без костей. Главное, не со зла же я вру, и не ради корысти какой! И что делать мне теперь? В ножки воеводины падать и признаваться, что никакая я не ведьма? Вот он обрадуется! Сколько там штраф? Десять золотых монет? Где ж я такие деньги возьму! Нет, придется до конца притворяться. Давай, Иванка, не бойся, тебе терять все равно нечего.

- Может, и могу. Но сложное это колдовство, сложное…

Воевода эдак ручкой небрежно махнул, дескать, избавьте меня от подробностей.

- Это уже ваши ведьмовские дела. Мне главное, чтобы результат был. Поможете найти пропажу я в долгу не останусь.

- Это, что ли, два отреза шелка лазоревого? – проявила я смекалку.

- Да. Браслет серебряный в виде змейки, с одним изумрудным глазком, и бочонок вина красного, заграничного, на бочонке печать сургучная, зеленая, потому как дорогое оно. Мальвазией зовется.

- Так вино, поди, выпили уже…

- Может, и выпили, - воевода поднялся из-за стола. – А ваше дело все равно найти. Потому как за все товары уже уплачено, да не кем-то, а самим боярином Озаром. Да вот еще что, скажите, госпожа ведьма, что это такое я сегодня утром у себя на пороге нашел?