Ведьма против пламени

Глава 6. Старая жизнь

Город сдаётся осени без боя. Ленивая, сочная зелень лета капитулирует, вспыхивая на прощание лихорадочным, тревожным золотом и багрянцем. Воздух становится прозрачным, хрупким и холодным, он пахнет прелой листвой, сырым асфальтом и дождём, который вот-вот сорвётся с низких, свинцовых туч. Этот холод пробирается под тонкую кожу куртки, но Саре он нравится. Он отрезвляет, проясняет мысли, создавая долгожданный контраст с душной, герметичной, пропитанной чужой волей атмосферой академии.

Сегодня у неё выходной. День побега из её новой, странной реальности в старую, понятную жизнь. Она встречается с Лил в галерее современного искусства — белоснежном, стерильном пространстве, которое выглядит как лаборатория по препарированию смыслов. Это их традиционный компромисс: Лил искренне любит искусство, а Саре доставляет извращённое удовольствие ходить по гулким, пустым залам и мысленно издеваться над странными инсталляциями, придумывая им свои, циничные названия.

Лил уже ждёт её у входа. И она другая. За этот месяц что-то в ней изменилось. Исчезла та тень неуверенности, что всегда пряталась в уголках её глаз. Теперь они горят. В её движениях — новая, плавная уверенность.

Она нетерпеливо хватает Сару за руку и тащит внутрь, в зал, где выставлены лучшие студенческие работы.

— Смотри! Вот! Моя!

Её работа — огромное полотно, почти полностью занимающее стену. И это — вода. Но это не безмятежный морской пейзаж. Это шторм. Дикий, яростный, застывший за мгновение до апогея. Гребень гигантской волны, готовый обрушиться и поглотить мир, написан с такой пугающей реалистичностью, что, кажется, слышишь его рёв, чувствуешь на коже холодные, солёные брызги и запах озона. Вода на картине не выглядит нарисованной. Она выглядит живой. Будто настоящая стихия, пойманная в ловушку холста, бьётся под слоем краски, силясь вырваться.

— Лил, это… — Сара замолкает, подбирая слова. — Невероятно. Это лучшая и самая страшная вода, которую я когда-либо видела.

— Правда? — Лил сияет таким неподдельным, чистым счастьем, что Саре на миг становится не по себе от контраста с её собственным внутренним миром. — Преподаватель сказал, что у меня «уникальное, почти мистическое чувство стихии». Он даже не представляет, насколько он прав. Здесь я могу это делать! Я могу выплёскивать всё это на холст, и мне за это не говорят, что я странная, а аплодируют!

Она говорит быстро, взволнованно, взахлёб, рассказывая про преподавателей, про новые техники, про то, как она часами смешивает пигменты, чтобы передать тысячу оттенков мокрого песка или глубину тёмной воды. И Сара слушает её и чувствует укол странной, горьковатой зависти. Лил нашла своё место. Свою нишу. Место, где её дар не классифицируют по идиотским «расам», не пытаются загнать в рамки контроля, а позволяют ему жить, дышать и творить.

— Я же говорил, она гений, — раздаётся за их спинами знакомый голос, заставляя Сару внутренне поморщиться.

Роберт. Он стоит, засунув руки в карманы потёртой джинсовой куртки, и отчаянно пытается изобразить на лице холодную, задумчивую отстранённость. Но у него не получается. Уголки губ всё равно нервно подрагивают, а глаза слишком пристально смотрят на Сару. Похоже, он прочёл в каком-то дурацком паблике, что девушкам нравятся загадочные молчуны, и теперь примеряет на себя этот образ. Сидит на нём, как на корове седло.

— О, и ты здесь, — лениво тянет Сара, даже не поворачиваясь к нему полностью. — Решил приобщиться к прекрасному? Похвально.

— Я решил поддержать Лил, — ровно отвечает он, подчёркнуто глядя на картину. — В отличие от некоторых, кто появляется раз в месяц.

Он явно пытается её задеть. Сара почти рада этому. Его новая маска холодности куда лучше и безопаснее для её нервов, чем его старое щенячье обожание. Это, по крайней мере, не вызывает рефлекторного желания сбежать.

Они медленно бродят по залам. Лил продолжает увлечённо рассказывать, Роберт угрюмо молчит, изображая из себя ценителя, а Сара чувствует, как между ними растёт и утолщается невидимая стеклянная стена. Они всё ещё здесь, вместе, но они уже по разные стороны. Говорят на разных языках.

Они выходят на улицу, где их тут же обдаёт холодным ветром, и ныряют в маленькую кофейню по соседству. Горячий шоколад, который заказывает Сара, кажется ей приторно-сладким и детским после крепкого, горького эспрессо в академии.

— Ну, а ты как? — спрашивает Лил, отогревая ладони о большую керамическую кружку. — Рассказывай. Твоя «Веритас» — такая же таинственная и крутая, как мы себе представляли?

— Более чем, — усмехается Сара.

Она решает опустить подробности провалов, унижений и своего персонального цербера по имени Лиор. Вместо этого она лезет в свою сумку и достаёт небольшой кристалл. Это уже не тот расколотый хрусталь. Этот ей выдал Магистр Торн взамен, с громогласным ворчанием, что «такую бешеную, нестабильную силу нужно не в камень, а в громоотвод направлять!». Это дымчатый кварц, крупнее, с чёткими гранями. Сейчас он едва заметно светится изнутри мутноватым, тревожно-фиолетовым светом. Результат многих ночей, когда она, вместо того чтобы спать, упрямо «ломала» его своей волей, пока он, наконец, не начал поддаваться.

— Вот. Познакомьтесь с артефакторикой, — она кладёт камень на деревянный стол.

Лил и Роберт с любопытством наклоняются над ним.

— Что это? Красивый, похож на кусочек грозового облака, — говорит Лил.

— Это аккумулятор, — объясняет Сара, чувствуя себя немного Прометеем, принёсшим огонь ничего не подозревающим дикарям. — Нас учат запасать в таких штуках свою энергию. Представляете, эту штуку можно месяцами заряжать, как пауэрбанк, а потом использовать, когда своя сила на исходе. Или, — она делает паузу, — высвободить всё разом. Как гранату.

Глаза Лил расширяются от восторга. Она с опаской, но непреодолимым любопытством протягивает палец и осторожно касается гладкой, холодной грани камня. В тот же миг кристалл, до этого светившийся ровным фиолетовым, на мгновение вспыхивает ярким, чистым, сапфирово-голубым светом, живо реагируя на её неосознанную водную силу.