Ведьма против пламени

Глава 8. Охотники в ночи

Тишина, последовавшая за её жестокой победой, оказывается громче и тяжелее любых криков. В стенах академии вокруг неё образуется вакуум. С ней не спорят, её не задирают, но её и не замечают. Обходят стороной, как обходят высоковольтный столб с табличкой «Опасно для жизни». Сара с гордостью носит эту новую репутацию, как мантию, наслаждаясь образом местной злодейки, изгоя. Но слова Лиора — «попробуй сказать своему отражению, что ты не видишь там монстра» — въелись ей под кожу, как клеймо, как ядовитая татуировка. Они зудят по ночам. Они всплывают в памяти в самые неподходящие моменты, когда она ловит своё отражение в тёмном окне.

Возвращение домой каждый вечер не приносит облегчения. Оно приносит другую войну — тихую, кухонную, оттого ещё более удушающую. Родители вернулись, и с тех пор их квартира, её дом, превратилась в зону постоянного, низкоинтенсивного конфликта.

Сегодняшний ужин — очередная битва. Отец методично режет свой бифштекс, но напряжение в его челюсти выдаёт истинное настроение. Мать двигает вилкой салат, так и не поднеся ко рту ни кусочка. В воздухе висит молчание, плотное, как туман, готовое в любой момент взорваться.

— …Сара, мы просто хотим понять, — наконец начинает отец, нарушая тишину. Его голос спокоен, но это спокойствие обманчиво, как затишье перед бурей. — Мы посмотрели… это твоё заведение. «Веритас». Ни одного внятного отзыва. Диана говорит, там какой-то странный, закрытый контингент.

Сара бросает взгляд через стол на сестру. Диана сидит, идеально прямая, на её лице — маска искренней, любящей заботы. Но в глубине её глаз Сара видит холодный, победный блеск. Ну конечно. Она нашептала. Каждый день, понемногу, капала им на мозги, представляя Сару капризным, неразумным ребёнком, связавшимся с сомнительной авантюрой. И они, конечно, поверили ей. Своей идеальной, разумной, старшей дочери.

— Диана волнуется за тебя, милая, — мягко добавляет мать. — Она говорит, ты стала такой… замкнутой. Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива и получила нормальное, престижное образование.

— Моё образование — не ваше дело, — ледяным тоном отвечает Сара. — И моё счастье — тоже.

— Как это не наше?! — взрывается отец, роняя нож с громким стуком. — Мы твои родители! И пока ты живёшь под этой крышей, мы будем за тебя волноваться!

— Тогда, может, не стоило возвращаться? — срывается Сара. Слова вылетают прежде, чем она успевает их остановить. Острые, злые, несправедливые.

Воздух в комнате становится разреженным, как перед грозой. Диана театрально ахает. Мать прижимает руку к сердцу. Отец смотрит на неё так, будто она его ударила. Сара понимает, что перешла черту, взорвала мост. Но ей плевать. Она резко отодвигает стул, который с противным скрежетом царапает паркет.

— Я не голодна. Мне нужно подышать.

Она идёт к выходу, хватая с вешалки свою кожаную куртку, и слышит за спиной укоризненный шёпот Дианы: «Ну вот, видите? Я же вам говорила…»

Хлопок входной двери — гулкий, тяжёлый, окончательный — эхом отдаётся в её ушах. Она вылетает на улицу, в холодную, промозглую осеннюю ночь. Ей всё равно, куда идти. Главное — подальше от этого дома, пропитанного праведной ложью, лицемерием и удушающей заботой.

Она идёт бесцельно, ноги сами несут её прочь от знакомых, ярко освещённых проспектов вглубь города. Она погружается в лабиринт старых, вымирающих промышленных районов, где время, кажется, остановилось лет пятьдесят назад. Разбитые фонари бросают на мокрый асфальт тусклые, больные пятна света. Ржавые заборы увиты иссохшим диким плющом. Здесь пахнет сыростью, мазутом и полным, абсолютным забвением. Этот депрессивный пейзаж идеально рифмуется с её настроением.

Она бродит по этим безлюдным улицам, пока холод не пробирает до самых костей, а кипящая злость внутри не сменяется знакомой, сосущей пустотой. Она чувствует себя слабой, униженной, выбитой из колеи. И ей отчаянно нужно что-то. Доза контроля. Доказательство, что она всё ещё что-то может.

И тут, среди этого царства упадка, она видит оазис. Единственное живое, светящееся пятно на всей улице. Ресторан. Недорогой, с банальным названием «Старый дворик», но его окна горят тёплым, манящим, почти домашним светом. Изнутри доносится приглушённая музыка и гул человеческих голосов. Идеальное место.

Она решительно толкает тяжёлую, скрипучую дверь. Внутри — шумно, многолюдно, пахнет жареным мясом, луком и дешёвым вином. Хостес на входе, полная женщина с перманентной усталостью на лице, окидывает её скептическим взглядом: одинокая девчонка в кожаной куртке в семейном ресторане.

— Простите, у нас сегодня все столики заняты. Только по брони.

— Я уверена, что для меня найдётся место, — говорит Сара, встречаясь с ней взглядом.

Она не вкладывает много силы. Она не ломает её волю, она лишь слегка её подталкивает. Направляет её мысли в нужное русло. Внушает чувство, что отказать ей — очень, очень плохая идея, которая принесёт неприятности.

Женщина на секунду замирает, её глаза стекленеют.

— Да… одну минуту, — бормочет она, растерянно оглядывая битком набитый зал. — Кажется… кажется, та пара у окна как раз попросила счёт. Прошу за мной.

Счёт, разумеется, никто не просил. Просто молодая пара, сидевшая там, после встречи взглядом с Сарой вдруг «решает», что им срочно нужно домой, оставляя недопитый чай. Сара с чувством глубокого, тёмного удовлетворения опускается на мягкий диванчик. Контроль. Он возвращается.

Это её игра. Её терапия. Её способ доказать миру и себе, что она не жертва. Она — хищник. Она заказывает самое дорогое блюдо в меню — стейк рибай, на которое у неё, разумеется, нет денег. Когда подходит официант, молодой паренёк с испуганными глазами и дрожащими руками, она просто смотрит на него и желает, чтобы он ошибся. Чтобы в его голове случился крошечный, незаметный сбой, и он забыл пробить её заказ по кассе.

Еда оказывается на удивление вкусной. Сочное, горячее мясо тает во рту. С каждым куском она чувствует, как возвращается её сила, её власть над этим маленьким мирком. Она — кукловод. Она заставляет пожилую пару за соседним столиком внезапно начать увлечённо спорить о политике, чтобы они не смотрели в её сторону. Она внушает мрачному, одинокому мужчине у бара чувство беспричинной, светлой ностальгии, и он начинает едва заметно улыбаться. Она — дирижёр в этом оркестре чужих эмоций. И это пьянит сильнее, чем любое вино.